— Как ты изумляешь меня своим неожиданным появлением, милый Франклин? Иди что-нибудь случилось?
— Рэйчел нездорова, и это меня ужасно беспокоит.
— Весьма сожалею о ней, но слушать теперь не могу.
— Ну, а когда же вам
— Мой дорогой сын! не хочу тебя обманывать. Я весь к твоим услугам по окончании сессии, но никак не ранее. Прощай.
— Благодарю вас, сэр. Прощайте.
Таков был, по донесению мистера Джефко, разговор, происходивший в кабинете. Разговор же за дверями его был еще менее продолжителен.
— Справьтесь, Джефко, когда отходит завтра первый поезд, отправляющийся в Дувр?
— Без двадцати минут в шесть, мистер Франклин.
— Так разбудите же меня в пять.
— Вы уезжаете в чужие края, сэр?
— Еду куда глаза глядят, Джефко.
— Прикажете доложить об этом батюшке?
— Да; доложите ему об этом по окончании сессии.
На следующее утро мистер Франклин уехал за границу. Куда именно ехал он, этого никто не знал (в том числе и он сам). Мы могли ожидать от него писем из Европы, Азии, Африки или Америки. Все четыре части света, по мнению мистера Джефко, имели одинаковые права на мистера Франклина. Такое неблагоприятное известие, разрушив всякую надежду устроить свидание между мистером Франклином и хромою Люси, сразу положило конец моим дальнейшим открытиям. Убеждение Пенелопы, будто ее подруга лишила себя жизни вследствие безнадежной любви своей к мистеру Франклину Блеку подтвердилось словами Люси; но затем мы ничего более не узнали.
Трудно было положительно сказать, заключало ли в себе предсмертное письмо Розанны то открытие, которое, по мнению мистера Франклина, она пыталась сделать ему еще при жизни; или это было не более как ее последнее прощальное слово и признание в неудавшейся любви к человеку, который по своему общественному положению стоял так неизмеримо выше ее. А может быть, письмо заключало в себе только объяснение тех странных поступков ее, за которыми следил пристав Кофф, с той самой минуты, как пропал Лунный камень, и до того времени, когда она решилась искать смерти в зыбучих песках. Запечатанное письмо отдано было хромой Люси и таким же неприкосновенным осталось оно как для меня, так и для всех окружающих ее, не исключая даже мистера и мистрис Иолланд. Мы все подозревали, что ей известна была тайна Розанны, и делали попытки разузнать от нее хоть что-нибудь, — но все было напрасно. Все слуги, убежденные, что Розанна украла и спрятала алмаз, поочередно осмотрели и обшарили утесы, к которым вели следы оставленные ею на песке, но и это оказались безуспешным. Прилив сменялся отливом; прошло лето, наступила осень, а зыбучие пески, сокрывшие в себе тело Розанны, схоронили вместе с ней и ее тайну.
Известие об отъезде мистера Франклина из Англии в воскресенье утром, равно как и известие о прибытии миледи с мисс Рэйчел в Лондон в понедельник после полудня, дошли до меня, как вам известно, во вторник. Среда окончилась, не принеся с собой ничего; в четверг же пришел новый запас новостей от Пенелопы.
Дочь моя писала мне, что один знаменитый лондонский доктор был приглашен к нашей молодой госпоже, получил гинею и объявил, что развлечение будут лучшим для нее лекарством. Цветочные выставки, оперы, балы, словом, целый ряд увеселений представлялся в перспективе, и мисс Рэйчел, к удивлению своей матери, совершенно отдалась этой шумной жизни. Мистер Годфрей навещал их и, как видно, по-прежнему ухаживал за своею кузиной, невзирая на прием, которые он встретил с ее стороны, пробуя свое счастье в день ее рождения. К величайшему сожалению Пенелопы, он был очень радушно принят и тут же записал мисс Рэйчел членом своего благотворительного комитета. Госпожа моя, как говорят, была не в духе и два раза имела долгие совещания с своим адвокатом. Затем начинались в письме некоторые рассуждение касательно одной бедной родственницы миледи, мисс Клак, которую, в моем отчете о нашем праздничном обеде, я отметил именем соседки мистера Годфрея и большой охотницы до шампанского. Пенелопа удивлялась, что мисс Клак не сделала до сих пор визита своей тетушке, но впрочем не сомневалась, что она не замедлит привязаться к миледи и т. д., и т. д., тут сыпались насмешки, которыми женщины обыкновенно так щедро награждают друг друга в письмах и на словах. Обо всем этом, пожалуй, и не стоило бы упоминать, если бы не одно обстоятельство. Кажется, что распростившись со мной, читатель, вы перейдете в руки мисс Клак. В таком случае сделайте мне одолжение: не верьте ни единому слову из того, что она будет рассказывать вам про вашего покорнейшего слугу.
