В это-то уединенное местечко, своего рода Патмос, окруженный бурным океаном папизма, до меня дошло наконец письмо из Англии, которое известило меня, что мистер Франклин Блек внезапно вспомнил о моем ничтожном существовании. Мой богатый родственник, — желала бы я иметь право добавить: мой нравственно богатый родственник, — не делая ни малейшей попытки замаскировать от меня настоящую цель своего письма, не стесняясь, объявляет, что имеет во мне нужду. Ему пришла в голову фантазия воспроизвести в рассказе печальную историю Лунного камня. Он просит меня содействовать этому делу письменным изложением тех обстоятельств, которых я была свидетельницей в доме тетушки Вериндер в Лондоне, и с бесцеремонностью, свойственной исключительно богачам, предлагает мне за это денежное вознаграждение. Я должна буду раскрыть раны, которые едва уврачевало время; должна буду воскресить в своей памяти самые тягостные воспоминания, а в награду за все это мистер Блек обещает мне новое унижение в виде его банкового билета. Я, по природе своей несовершенна, а потому я вынуждена была вынести тяжкую внутреннюю борьбу, прежде чем христианское смирение победило мою греховную гордость и заставило меня с самоотвержением принять предлагаемый мне банковый билет. Не будь у меня дневника под рукой, я сомневаюсь, были ли бы я в состоянии (скажу не обинуясь) честно заслужить свою плату. С помощью же его бедная труженица (которая прощает мистеру Блеку нанесенное ей оскорбление) сделается достойною своей награды. Ни одно из происшествий того времени не ускользнуло от моей наблюдательности. Каждое обстоятельство (благодаря привычкам, приобретенным мною с детства) день за день вписывалось в надлежащем порядке в мой дневник, и потому все до малейших подробностей должно иметь свое место в этом рассказе. Мое священное благоговение перед истиной (благодаря Богу) стоит недосягаемо выше моего уважение к лицам. Мистер Блек может вычеркнуть из этих страниц то, что покажется ему говорящим не в пользу главного действующего лица этого рассказа. Он купил мое время, но при всем
Справившись с своим дневником, я узнала, что в понедельник, 3-го июля 1848 г., я случайно проходила мимо дома тетушки Вериндер, находящемся в Монтегю Сквере.
Увидав, что ставни отперты, а гардинки спущены, я почувствовала себя обязанною из вежливости позвонить и осведомиться о тетушке. Особа, отворившая мне дверь, объявила мне, что тетушка и дочь ее (право не могу называть ее кузиной!) с неделю уже как приехали из деревни и намерены пробыть некоторое время в Лондоне. Отказываясь беспокоить их своим визитом, я послала только доложить им о себе и узнать, не могу ли быть им чем-нибудь полезной.
Особа, отворившая мне дверь, в презрительном молчании выслушала мое поручение и ушла, оставив меня в передней. Она дочь этого отверженного старикашки, Бетереджа, — долго, слишком долго терпимого в семействе тетушки. В ожидании ответа я села в передней, и постоянно имея в своем ридикюле маленький запас душеспасительного чтения, я выбрала одну из книжек, которая точно нарочно написана была для особы, отворявшей мне дверь. Передняя была грязная, а стул жесткий, но утешительное сознание, что я плачу за зло добром, ставило меня недосягаемо выше подобных мелочных обстоятельств. Брошюрка эта принадлежала к разряду тех сочинений, которые беседуют с молодыми женщинами по поводу их предосудительных туалетов. Оно написано было в самом популярном духе, имело нравственно-религиозный характер и носило следующее заглавие: «Беседа с читательницей о ленточках ее чепца».
— Миледи благодарит вас за внимание и приглашает вас на завтрашний полдник к двум часам, — сказала особа, отворявшая мне дверь.
Не обратив внимания ни на манеру, с которою она передала мне возложенное на нее поручение, ни на дерзкую смелость ее взгляда, я поблагодарила эту молодую отверженницу и сказала ей тоном христианского участия:
