– Боюсь, за местного я не сойду при всём желании. А если сниму маску, станет только хуже, поэтому и прошу вас о помощи. К тому же я не знаю языка, так что приставать к местным с расспросами всё равно не стану, по крайней мере, один.
– Я поговорю с другими торговцами, думаю, вместе мы что-нибудь да узнаем. Обратно отправляемся через три недели, так что времени у вас вдоволь.
– Благодарю вас. И ещё… я бы хотел забрать вещи со своей лошади.
– Не беспокойтесь об этом, я распоряжусь.
Когда все вопросы остались позади, Елисей вызвался проводить их к выделенной им юрте, а по пути поймал парочку местных и перемолвился с ними, решив оставшиеся мелкие неурядицы. Поскольку о Каене никого не предупредили, то и жилище ему не подготовили, но Елисей искренне считал, что это не станет проблемой.
– Вы же вместе будете жить? – спросил он без тени сомнения в голосе.
Но Морен категорично отказался. Делить на двоих тесную гостевую юрту, когда его друг имел привычку засиживаться до рассвета и болтать без умолку, затыкаясь только во время работы… Нет, это было выше его сил. Особенно после того, как в одну из вечерних стоянок в степи Каен умудрился поцапаться с Куциком. Птиц всего лишь повторял за ним концовку каждой его фразы, словно переспрашивал, а тот бесился и утверждал, что Куцик над ним насмехается.
– Зачем он повторяет за мной?!
– Повторяет, повторяет!
– Прекрати!
– Прекрати!
– Несносная птица! Я пущу тебя на писчие перья.
– Писчие перья?
Тогда Морен счёл это забавным, но стоило представить, что он будет выслушивать подобное каждый вечер целых три недели, и захотелось взвыть. К счастью, Каен не настаивал, и Елисей пообещал что-нибудь придумать.
Гостевой аул – скопление тесно стоящих друг к другу юрт – расположился у самой стены неподалёку от главных ворот. Тут же, по словам Елисея, находились торговые ряды и конные загоны, а также пастбище для лошадей. Здесь было оживлённо, меж юрт сновали люди самых разных народов, в том числе множество тэнгрийцев и их рабов, посещающих рынок, но всё же чувствовалось, что гостей будто удерживали на расстоянии вытянутой руки от самого́ города и его сердца. Очертания жилых аулов виднелись вдали, за бескрайними загонами с лошадьми, а здесь из местных с ними соседствовали лишь рабы.
Юрта, которую подготовили для Скитальца, оказалась крошечной даже в сравнении с жилищем Елисея. Но Морен не жаловался – он привык спать на окраине леса, за околицей иль на обочине дороги, поэтому радовался уже тому, что есть крыша над головой, которая может защитить от дождя, и стены, которые спрячут от любопытных глаз. Здесь же не было даже окон – лишь округлое отверстие в крыше, которое и пропускало солнечный свет. Зато в тэнгрийском жилище нашлась жердь для птиц, висящая под потолком, – её немедленно облюбовал Куцик. «Такие есть во многих юртах», – пояснил Елисей, ссылаясь на любовь тэнгрийцев к соколиной охоте.
Он увёл Каена, чтобы найти жилище и для него, и Морен остался один. Его седельные сумки, седло и упряжь уже кто-то принёс и свалил у стены, поэтому Морен мог разложить вещи и осмотреться. И до самого вечера он разбирался с домашней утварью, найденной в юрте: следовало наладить быт, раз уж ему предстояло провести здесь несколько недель. А к закату Каен вновь навестил его, чтобы объяснить, как устроена жизнь людей в гостевом ауле: где можно раздобыть еды, воды и прочее. Сам он освоился и разузнал нужное на зависть быстро. Морену же куда легче было отловить дичь в лесу, чем купить сухие дрова на местном рынке.
На следующий день Морен отправился в город с первыми лучами солнца. Давеча Каен обмолвился, что собирается провести день, изучая товары в торговых рядах, поэтому Морен не стал его беспокоить, решив, что справится один, но, как и предсказывал Елисей, местные его сторонились. Вряд ли они имели представление о том, кто он и почему прячет лицо, однако, завидев его издали, неизменно старались обойти дальней дорогой, а девушки прятали глаза и низко опускали головы, если замечали на себе его взгляд. Привыкший к такому, Морен уже не обращал на них внимания: в Радее матери ловили детей и прятали их в доме, если он проходил мимо, а старики плевали вслед, чтобы отвести дурное, а тут всего лишь недобрые, волчьи взгляды. Но горькая усмешка нет-нет да и трогала его губы: другая страна, другие люди и нравы, а исход тот же самый, и всё так же ему не рады.
