– Мне нельзя оставаться одной с мужчинами. Если кто увидит…
– Никто не увидит и не узнает об этом, – вмешался Модэ. – Даю тебе слово.
– Оставьте нас, – потребовал Морен. – Ваш слуга…
– Он не слуга, – жёстко оборвал его Модэ, сжимая губы, чтобы скрыть, как они дрожат от гнева. – Он мой нукер. Брат не по крови, которому я готов доверить свою жизнь, не то что тайны.
– Однако он смущает Наргис, как и вы. Она вас боится и откровенно говорить не станет. Если я что-то не пойму, запомню и потом спрошу.
Похоже, такой вариант Модэ устроил. С явными сомнениями, написанными на лице, и с плохо скрываемым недовольством он натянул улыбку и покинул юрту вместе со своим спутником. Но Наргис и теперь не решалась поднять глаза на Морена, зато то и дело поглядывала на него украдкой. Любопытство боролось в ней с воспитанием и страхом.
– Откуда знаешь язык?
– Госпожа учила. А я учила говорить её.
– Она не знала тэнгрийский?
– Нет. Она из маленького народа, что жил на границе Каменной степи. Бату-хан привёз её и сделал своей.
– Ты была её служанкой?
Она кивнула.
– Как давно? Сколько лет назад?
Она призадумалась. А потом показала на пальцах пять и четыре.
– Госпожа была добра к тебе?
И снова кивок.
– А муж был к ней добр?
– Да! – ответила она с пылом. – Хан любил её! Осыпал дарами. Все желания исполнял.
– А она его?
Наргис вновь призадумалась, прежде чем произнести:
– Она дуулгавартай байсан.
– Что это значит?
Но та покачала головой.
– Она говорила «я должна его любить». Часто повторяла өөрийнхөө төлөө.
Разговор не складывался, что, впрочем, было неудивительно, но сдаваться столь просто Морен не собирался.
– Хан бил её?
– Нет! Даже когда злился. Он атаархаж байсан. Она была красива. Мы все ей… завидовали? Атаархаж байсан.
Оттого, что она повторяла некоторые слова, понятней не становилось.
– У неё были враги? Может, другие женщины? О чём она плакала, печалилась?
На этот раз Наргис глубоко задумалась, прежде чем покачать головой.
– Она не плакала. Никогда.
Морен задал ещё несколько вопросов и узнал лишь, что прежнюю жену хана все обожали. Она была доброй, внимательной к служанкам, не позволяла себе поднимать ни на кого руку, и никто не смел её обидеть.
Выяснив всё, что сумел, Морен попросил Наргис позвать Модэ обратно. Конечно же, тот ждал неподалёку, но на этот раз вернулся без своего нукера. И Морен велел Наргис повторить всё те же ответы на всё те же вопросы, что задавал ей прежде, но уже на родном ей языке. Та охотно подчинилась, затараторила, словно утренняя пташка. Лишь одну фразу так и не повторила: «дуулгавартай байсан».
– Она говорит, хан был к ней добр, – переводил Модэ. – Любил, осыпал дарами, исполнял любые просьбы. Она всё время повторяла, что любит его. Хан никогда не бил её, даже если злился. Она была красива, любима, ей все завидовали. Ей не о чем было печалиться.
– У неё что, совсем не было врагов?
– Если и были, Наргис не знает.
Когда поток слов иссяк, Модэ отпустил Наргис, сказав, что Джамукэ проводит её до дома, но повелел молчать о сегодняшнем разговоре. Та поклонилась и, прежде чем покинуть юрту, с улыбкой в глазах взглянула на Куцика, чистящего перья. Когда она ушла, Морен обратился к Модэ:
– Что значит «атаархаж байсан»? Она повторила это несколько раз.
– Завидовать. Она говорила так про наложниц отца и других служанок.
– У хана были наложницы?
– Как и у всех. Но матушку он любил и забыл о них, когда она появилась.
– Вам-то откуда знать? Полагаю, вы тогда были слишком малы.
Модэ проглотил замечание, сохранив лицо.
– Наслышан.
– Она сказала, ваша матушка не была тэнгрийкой.
– Верно.
– Как же так вышло?
Модэ ответил не сразу – нежелание говорить читалось на его лице, как и сомнения, о чём упомянуть всё же стоит.
– Отец встретил маму во время одного из своих походов.
Морен не стал расспрашивать подробнее, догадываясь, что бесполезно.
– А «өөри… өөрийнхөө… төлөө»? – с трудом произнёс он, не будучи уверен, что вспомнил верно.
– Өөрийнхөө төлөө, – бегло повторил Модэ. – Это значит «для себя».
– Что ж, благодарю.
Он задал ещё несколько вопросов, на этот раз о пастбищах и запрете подходить к берегам Амьбдрал бёлэг. Оказалось, никого не пускают к реке, чтобы уберечь деревья, которые по эту сторону стен сохранились лишь у воды. А древесина ценится у тэнгрийцев на вес золота.
– Всё, что росло в городе, уже давно вырублено для нужд людей, – пояснил Модэ.
Пастбища же прочёсывали не единожды, как и все склады, загоны и псарни, ещё в те первые годы, когда арысь-поле обратилась. Но лошади и собаки сходят с ума при её приближении, поэтому среди них она навряд ли прячется.
– Вы узнали что-нибудь? – осведомился Модэ, когда Морен покончил с расспросами.
– Только то, что вашей матушке «не о чем было печалиться».
Понял ли Модэ его намёк, Морен так и не узнал. А когда тэнгриец удалился, он подошёл к Куцику и погладил костяшками пальцев его грудку.
– Надеюсь, ты хорошо всё запомнил и сможешь повторить.
