Теперь уже Морен застыл поражённый. Рысь? Волколак? Но зачем женщина, у которой и так было всё по одному слову хана, могла возжелать силы, чтобы стать равной зверю? Да ещё и с такой жаждой, чтоб пробудить Проклятье?
Что ж, как и сказал Елисей, именно это он и пытался выяснить.
За стенами юрты стоял шум, сравнимый с голодным бунтом. Он всё усиливался, будто толпа подбиралась к стенам города, и разъярённые голоса накатывали подобно паводкам. А ведь сегодня Морен не собирался и носу показывать наружу. Едва он успел накинуть плащ, дабы посмотреть, что случилось, как полог в его жилище поднялся и внутрь заглянул Елисей:
– Слава Единому, вы на месте! Идёмте, уверен, вы захотите это увидеть. Только молчите, молю вас, всех богов ради, молчите и не вмешивайтесь!
– Что случилось?
– Человек обратился. Проклятого отловили, виновного назвали. Теперь ведут на казнь.
Не раздумывая ни мгновения, Морен схватил меч, прежде чем пойти за Елисеем.
Толпа у ворот собралась густая, плотная и разъярённая – голоса людей походили на бычий рёв. Кто-то махал кулаками, другие наклонялись, чтобы подобрать мелкие камушки, и сжимали их в ладонях. Иноземцы держались в стороне единой разношёрстной стаей, к которой Елисей и вёл Морена через толкающуюся, неуступчивую толпу.
Среди торговцев затесался и Каен; заметив чёрные одежды Скитальца ещё издали, он отправился навстречу, а за ним последовал мужчина, с которым прежде Морен не был знаком, – высокий, как гора, плечистый торговец, прибывший со всеми из Радеи. Он был облачён в тёмный, ивового цвета кафтан, отороченный по воротнику бобровым мехом, и одежды эти, как и густая округлая борода, делали его похожим на медведя. В отличие от других, он легко шагал среди людей, разрезая толпу, как нож тесто.
К тому часу, когда Морен и Елисей нашли глазами знакомых, к площади у ворот подоспели новые люди, и их зажали, не давая ступить и шагу. Низенький Елисей потерялся за головами тэнгрийцев, напирающих со всех сторон. Морен уже начал пробиваться к нему силой, расталкивая недовольных плечами и локтями, но высокий торговец подоспел первым. Поймал Елисея за ворот, словно рыбу выудил, и потащил за собой, ломанувшись в толпу. Каену и Морену только и оставалось, что поспешить за ними, ступая след в след. Когда высоченный торговец толкал кого-либо, чтобы пройти, любое возмущение обиженных застревало в горле, стоило им поднять взгляд на человека-гору.
– Благодарю, Боря, но ты уже можешь меня отпустить, – запричитал Елисей, когда они вышли к первым рядам.
Борис тряхнул его напоследок, поставил перед собой и хмыкнул, окинув взглядом помятый им же кафтан. Елисей едва дотягивал товарищу по ремеслу макушкой до плеча. Когда рядом встали Каен и Морен, Борис взглянул на последнего тёмными глазами из-под густых бровей и пробасил:
– Молодец, Елисей, что привёл нам защитника. Надеюсь, меч твой нам не понадобится.
– Я людей резать не стану, – предупредил Морен.
– А я и не про людей. Хотя… Толпа – зверь пострашнее волка будет.
Волна рёва и гневных выкриков, раздавшаяся с другого конца площади, только подтвердила сказанное им.
– Что произошло? – спросил Каен, когда яростные возгласы ослабли, попросту рассеялись, покатились дальше среди людей.
– Из того, что мне с утра на рынке рассказали, понял только, что свекровь невестку допекла, – пояснил Борис. – Не понял только, почему виновных двое.
– Двое? А кто второй? – удивился Елисей. – Я тоже только про свекровь и невестку слышал.
– Уж не знаю, муж, может? Мужик так точно.
– Их уже осудили? Или суд только предстоит? – поинтересовался Морен.
– Осудили, – протянул Борис. – Кто нас на суд пустит? Публично – это только казнь.
– Как же они нашли виновных?
– А мне почём знать? У них свои способы…
Последние слова потонули в новом захлёбывающемся гневом рёве, и Морен увидел их: немолодую женщину и мужчину из тэнгрийцев, которых вели, как скот, на верёвке. Одежды их были изодраны, волосы всклочены, ступни истёрты в кровь. Видимо, шагали они так через весь город, ибо едва волочили ноги, а женщина тяжело хватала воздух иссохшими, потрескавшимися до кровавой корки губами. Пока они плелись, толпа кидала в них мелкие камни. Когда в осуждённых прилетало что-то потяжелее гальки, облачённые в доспехи тэнгрийцы рявкали на толпу и осаживали её, заставляя людей отступить подальше, но на всех управу было не найти. Однако обвинённые даже не вскрикивали от боли, уже не находя на то сил, лишь лицо женщины опухло, видимо, от пролитых накануне слёз.
