А следом за ними катили запертую в деревянной клетке девушку. Та казалась совсем обычной, только прижимала руки к лицу, рыдая и стеная. Ничто вокруг не волновало её, кроме собственного горя, и было оно столь сильно, что голос её то и дело заглушал разгорячённые вопли. Когда их подвели к воротам, процессия остановилась. Два десятка сопровождающих их воинов выстроились в круг, не давая толпе подойти слишком близко и учинить расправу. А многие рвались, несмотря на скрещённые перед ними копья. Осуждённых поставили на колени, и к людям вышел глашатай с грамотой. Толпа утихла, лишь девушка в клетке продолжала рыдать, не отнимая ладоней от лица.
– Эта несчастная изменила мужу, – шёпотом переводил Елисей вслед за глашатаем. – Она родила ребёнка, а когда свекровь проведала, что мальчик не от её сына, то отравила его.
– А мужчина кто? – не таясь полюбопытствовал Каен.
– Её любовник. Не пойму, ссильничал он её или она сама захотела, но его тоже обвинили. Кажется, бедняжка тронулась от горя.
– Если б она только тронулась, её бы в клетку не посадили, – заключил Борис, тоже не понижая голос.
Когда глашатай закончил и свернул грамоту, мужчину подняли на ноги и отвели к воротам. Женщину же развернули лицом к клетке. Понимая, что её ждёт, она словно собралась с силами: выпрямила спину и подняла голову, готовая к смерти. И лишь дрожащие руки, связанные верёвками, выдавали её страх.
Один из воинов подошёл к клетке, поднял засов и распахнул её. Девушка внутри не шевельнулась. Выждав немного, тэнгриец постучал копьём по прутьям, затем со всей силы ударил сапогом по дну повозки. Клетка пошатнулась, и лишь тогда несчастная перестала плакать и отняла руки от лица.
Толпа ахнула. У неё не было глаз – на их месте зияли тёмные от чёрной крови провалы, от которых тянулись, разрезая щёки и брови, рваные шрамы. Та же проклятая кровь чернила её пальцы с удлинившимися когтями. Грудь вздымалась часто и рвано – рыдания всё ещё душили её, но она замерла, будто зверь, почуявший запах добычи, и не спешила выходить из клетки.
– Что с ней? – бледнея от ужаса, пролепетал Елисей.
– Она обратилась, – объяснил Морен, – и сама вырвала себе глаза.
– Но зачем?!
Морен не спешил отвечать. Он уже догадался, в чём дело, но хотел знать наверняка. Поняв, что проклятая не выйдет сама, воины переговаривались меж собой. Один из них ушёл в толпу и вернулся с копошащимся свёртком в руке, который всучил приговорённой женщине. Она взяла его обеими руками, заглянула внутрь и… зарыдала, прижала к груди, пряча ото всех. Воин рявкнул ей что-то, ударил сапогом по хребту, заставив вскрикнуть. Женщина, не прекращая заливаться слезами, раскрыла свёрток, достала оттуда маленькую детскую ручку и укусила пальчик. Младенец заревел, и проклятая обернулась к ней.
Движения её были резки и скупы, как у дикой кошки. Она больше не плакала, вперив пустые глазницы в женщину, что некогда была ей свекровью. Стоило той рвануть из клетки, приговорённая спешно повернулась к стоящему рядом воину, пихнула младенца ему. Тот успел вырвать свёрток, а через мгновение проклятая впилась когтями в спину женщины и повалила её наземь.
Морен не вытерпел, попытался сделать шаг, но Каен мёртвой хваткой вцепился в его предплечье и прошипел, не отводя глаз от виновной:
– Не вздумай! На себя беду накличешь.
Ребёнка унесли, никто не слышал его плач за криками и стенаниями приговорённой. А проклятая заживо драла её на куски. Голыми руками она отрывала мясо от костей, зубами отгрызала плоть, заливая кровью сухую землю. Толпа молчала, наблюдая за расправой. От криков женщины закладывало уши, но она вскоре охрипла, и голос её смешался с жадным рёвом проклятой и влажными чавкающими звуками. Елисей отвернулся. Каен хмурился, но не отводил глаз, только крепче стискивал руку Морена.
А тот заставлял себя смотреть. Всё его нутро противилось, сердце неистово билось, жар гнева прилил к лицу, и пальцы сжались на рукояти меча. Он легко мог бы вырваться из хватки Каена, но понимал, что тот прав. Как бы ему ни хотелось всё прекратить, он не имел права вмешиваться – это не его мир и не его правила. Здесь он чужой и обязан следовать их законам, иначе навлечёт ещё больше бед. И не только на себя, но и на своих спутников.
Проклятая даже не ела, а просто учиняла расправу. Когда женщина перестала кричать и дёргаться, она тоже успокоилась. Подняла голову и застыла, прислушиваясь, иногда поворачивая лицо то к одному, то к другому в толпе. Но детский плач уже давно не звучал, и она ощутила себя потерянной.
– Вы спрашивали, почему она вырвала себе глаза, – заговорил Морен, когда упирающуюся проклятую силой затолкали в клетку несколько мужчин. – Это ночница. Она винит себя в смерти сына, поэтому и обратилась. Видимо, считала, что недоглядела за ним, раз так случилось.
– Это… ужасно, – с жаром выдохнул Елисей.
Каен же тихо хмыкнул.
– Интересно, а муж этой проклятой тоже здесь? Он наблюдал за смертью матери? Что, если она ошиблась и убитый ребёнок был от него?
