– Ты куда? Останься, выпей с нами! Это архи, козья брага, где ещё ты такую попробуешь?
– Я не пью, – бросил он не оборачиваясь и покинул юрту.
Когда полог за ним опустился, торговцы заговорили наперебой, словно разворошили осиное гнездо. Несмело, но и флейтист затянул мелодию снова. Елисей сидел довольный, напыжившись от важности, – сам Скиталец поклонился ему. И только Борис оставался хмур. Дав себе несколько вздохов на раздумье, он вскочил на ноги, желая догнать Морена.
Благо тот не успел уйти далеко. Крикнув во тьму его имя, Борис увидал, как укутанная в чёрный плащ фигура обернулась к нему, дожидаясь. Тихо было в гостевом ауле. Все радейские собрались в юрте Елисея, а за ней лишь сверчки пели ночные песни, и ветер изредка трогал одежды, стараясь забраться под них ледяной дланью. Холодны степные ночи, особенно после дневного зноя, но спокойны и светлы из-за звёзд, чистых, как новёхонькое серебро.
– Сказать я хотел, – начал Борис несмело, неожиданно робея, хотя был не то что на голову, а на целых две выше Морена. – Вижу, ты меня не вспомнил, а меж тем… Ты мне жизнь когда-то спас.
Глаза Скитальца округлились от удивления, но он смолчал. Не торопил, позволяя набраться храбрости и найти слова. И Борис, посчитав, что ничего лучше не придумает, низко поклонился ему.
– Вовек я того не забуду, – пообещал он, выпрямляясь. – Ребёнком совсем был, когда ты меня и отца от беса спас. Видать, потому и не помнишь… А я спасибо сказать хотел. И если могу ещё отблагодарить чем…
– Не благодарности ради я это делаю, – оборвал его Морен. – Но рад, что ты в добром здравии.
– Уж куда здоровее, – хохотнул Борис.
Помолчал немного, подавляя неловкость, и заговорил снова:
– Я всё спросить хотел… Что с парнишкой тем стало? Ну, что с тобой тогда был.
И удивился не на шутку, когда Скиталец опустил остекленевший взгляд и сухо молвил:
– Сгинул он. Давно уж.
– Так и думал, – вздохнул Борис, поняв ответ ещё прежде, чем тот прозвучал. – Жалко его, хороший парень был… Сынишка твой?
– Приёмыш.
– Так я то и сказал… – залепетал Борис растерянно, но уловив, как помрачнел взгляд Морена, обречённо вздохнул. – Не серчай. Береги себя.
И, поклонившись ему ещё раз, вернулся к своим, чувствуя, как потяжелело на сердце от этого краткого разговора.
Елисей в самом деле сумел устроить встречу с ханом, да уже на следующий день. Пришёл к Морену, запыхавшийся, после полудня и взволнованно бросил:
– Собирайтесь, Тимир-хан ждёт вас.
Морен не стал задавать вопросов – захватил меч, подозвал Куцика, чтоб тот перебрался с жерди на его плечо, и последовал за Елисеем. Но торговец не дал ему выйти.
– С оружием не пустят, оставьте. Ножи тоже. Да и птицу я бы на вашем месте с собой не брал. Узнают, что говорит, – прирежут тут же.
Пришлось прислушаться к совету. За пологом юрты их уже ждали облачённые в доспехи воины, один из которых шагнул к Морену и поклонился.
– Нам вэлэно сопроводидь вас кх хану, – молвил он на радейском, искажая большую часть слов.
С чего вдруг столько внимания, когда он здесь уже несколько дней? Наверняка Тимир-хан и прежде знал, что Скиталец ступил на его земли, если, конечно, Каен был прав и он вообще когда-либо слышал о нём. Или ему лишь сегодня донесли, кто именно скрывается за маской и чёрными одеждами?
Хан жил не в юрте, а в каменном дворце, возведённом в самом сердце города, – невысоком, но крепком и величественном из-за расписанного золотом и лазурью купола. Стены тоже украшали мозаичные орнаменты, напоминающие древесные кольца, всех оттенков белого и голубого, изображающие облака в небе, и дворец сверкал, словно обожжённая глазурь на солнце. Чем ближе они подходили к нему, тем теснее жались друг к другу роскошные юрты, у каждой из которых стояла стража, а меж ними сновали служанки с корзинами и подносами. Видимо, здесь, а не во дворце, жили приближённые хана, жены и наложницы.
У входа во дворец, как и повсюду в Салхит-Улусе, стояли всё те же большие жаровни, только в этих сегодня горел огонь. Елисей, пытаясь развеять собственную тревогу, рассказал, что так мэнгэ-галы очищают входящих в дом от злых помыслов. «Скорее всего, при помощи трав от проклятых», – добавил Морен мысленно. Но сегодня он спокойно прошёл сквозь дым от жаровен, не учуяв никакого запаха, кроме привычного для этих мест горящего кизяка.
Их с Елисеем проводили через прохладные, несмотря на летний зной, каменные коридоры прямо в покои хана. Дверей здесь нигде не было, лишь на входе во дворец, комнаты разделялись тонкими полотнами. Когда одни из таких распахнули перед ними и Морен увидел низкую постель, скрытую полупрозрачным балдахином, то поначалу удивился такой чести. Но стоило сделать шаг внутрь, как в нос ударил запах болезни, мазей, гниющего изнутри тела, и всё встало на свои места. То была не милость и не почесть. В этом Модэ не солгал – Тимир-хан уже просто не мог покинуть постель.
Когда Елисей попытался пойти за Мореном, ему преградили путь, и тот же тэнгриец на том же искажённом радейском молвил:
– Только Ськиталетц. Его звали.
