– Вспомните самую сильную боль, которую вы когда-либо испытывали, – понизив голос, заговорил он. – Не ту, что ударяет вспышкой, а ту, что всегда с вами, каждый день и час. Она затмевает всё: ваши мысли, иные чувства, голос разума и долга. Есть только она, эта боль, которую ничем не унять. Сколько бы лет ни прошло, каким бы богам вы ни молились, что бы ни делали с собой и телом, она не ослабевает. Словно зубной зуд сводит с ума и толкает на безумные поступки. Разорвать руками любимую женщину. Содрать плоть с родного брата и сожрать его заживо. Умертвить собственных детей. Всё что угодно, лишь бы унять её. И что самое ужасное – это помогает. Но, утихнув на недолгий миг, она возвращается снова, с ещё большей силой. И так снова и снова, год за годом, век за веком… Такой участи вы для себя хотите?
Тимир-хан молчал долго, глядя пустыми глазами перед собой. Наверняка пытался представить, каково это, хотя он и сам жил с ежедневной болью, которая разрушала его тело изнутри. Наверняка он надеялся избавиться от неё, став мангусом, а в итоге Скиталец пообещал ему лишь ещё большие муки.
– Как же вы справляетесь с этой болью? – прошептал он.
– Направляю чувства, что она пробуждает, на других проклятых.
И снова молчание, долгое и задумчивое. Но теперь Морен не стал ждать и мягко подтолкнул хана к верному ответу.
– Скажите мне, готовы ли вы отдать всё, что у вас есть, ради такой участи? Настолько ли силён ваш страх перед смертью, что жизнь – даже такая жизнь – кажется ценнее и желаннее всего на свете?
Тимир-хан скосил глаза на мальчишку, что притаился, затаив дыхание, в углу.
– Нет… – выдохнул он обречённо. – Пожалуй, нет.
Остекленевший взгляд его вновь стал осмысленным, и нездоровый блеск в глазах потускнел.
– Тогда обратиться проклятым вам не грозит. Можете быть спокойны.
Но хан выглядел разочарованным и удручённым. Он ослабил хватку, и Морен тотчас поднялся и ушёл в изножье постели.
– Так что вы хотели знать про арысь-поле? – заговорил Тимир-хан устало. – Я обещал ответить на ваши вопросы и сдержу слово.
– Какой она была при жизни и какие отношения у неё были с ханом?
– О-о-о, Луноликая Айла, – протянул хан с мечтательной улыбкой, погрузившись в воспоминания. – Брат привёз её из очередного похода, несмотря на то что у него уже было несколько жён и наложниц. Возвысил её до хатун – супруги великого хана. Наивысшая милость, особенно для девушки из другого народа и бывшей рабыни. Вот только Айла не хотела замуж. Поэтому он убил её братьев и отца, чтобы забрать с собой и силой сделать своей. Вырвал с корнем прекрасный цветок и посадил в нашу бесплодную землю.
– Мне говорили, Бату-хан любил её.
– Догадываюсь, кто вам это сказал, – криво усмехнулся Тимир-хан. – Любил, никто не посмеет с этим спорить. Но его любовь была ядовита. Он был ревнив, а она – красива, очень красива! И вполне заслуженно получила своё имя. Мужчины желали её, едва увидев. Это сводило брата с ума. Он запирал её, запрещал кому-либо смотреть на неё, позволял выходить из юрты, лишь скрывая лицо. Держал в золотой клетке, как у вас говорят. Она была несчастна, и я не удивлён, что душа её не выдержала такой жизни.
– Считаете, она обратилась, потому что хотела вырваться? Защититься от мужа?
– Вы это сказали, не я. Но я знаю, что она его ненавидела. Он бил её, хоть и скрывал это от слуг, и держал в страхе. И лишь богам ведомо, что случилось бы, сумей она добраться до брата в ту роковую ночь.
– Я слышал, Бату-хан сам её отпустил и она не напала на него.
– С его слов. Свидетелей тому нет. Судьи сошлись во мнении, что он лишь воспользовался её побегом или устроил его чужими руками, всё лишь бы избежать наказания.
– Вы знаете, как она обратилась?
– Только со слов других.
– Почему же она не смогла добраться до мужа? Она обратилась не при нём?
– Меня там не было, – теряя терпение, вспылил Тимир-хан.
– А мог причинить ей вред кто-то другой, помимо хана?
– Не думаю. Жена хана – собственность хана. Навредить ей – всё равно что обокрасть хана или испортить его вещь. Такое карается не просто смертью, а мучительной смертью. Никто в здравом уме не пошёл бы на такое.
– А могла она попытаться бежать?
– Одна или с любовником? Быть может. Не удивлюсь, если она в самом деле завела такого и именно он рассвирепел и попытался расправиться с ней. Или она с ним, из ревности.
Большего Морен от него не добился. Как и обещал, Тимир-хан ответил на все вопросы, но он вовсе не давал слова отвечать подробно или хотя бы честно. И то и дело ссылался на слуг, стражу и других людей, что могли быть подле ханши в ту ночь. Зато когда Морен попросил описать арысь-поле, его слова совпали с тем, что рассказал ранее Елисей. А значит, хотя бы в этом он мог довериться им обоим.
– Идите. Долгоо́н проводит вас.
Когда вымотанный, измученный Тимир-хан махнул рукой, отсылая Скитальца от себя, Морен склонил голову в знак прощания и прижал ладонь к груди, чтобы поблагодарить за оказанную милость. Мальчишка проводил Морена до двери, хотя тот и сам мог найти дорогу, и почти передал в руки стражи, которая повела его дальше по коридорам.
