Но как только он ступил на омытый закатным солнцем порог дворца, словно из ниоткуда появился Модэ. Глаза его горели, побелевшие губы были плотно сжаты – он злился и весьма плохо это скрывал, если вообще пытался. Он отдал страже приказ на родном языке, и их оставили одних. На окраине аула, у самых дальних ярких юрт, ожидал Елисей. Морен поднял руку, показывая, что видит его, и обернулся к Модэ.
– Полагаю, вы хотели поговорить.
– Верно, – выплюнул тот сквозь стиснутые зубы. – Идёмте.
Они отошли за угол, где их поглотили тени дворца и роскошного шатра, в котором с лёгкостью могли устроить пир для всех прибывших издалека торговцев. Солнце осталось с другой стороны каменного дома, и, укрывшись от чужих глаз, они словно ступили в поздние сумерки, хотя до ночи оставалось ещё несколько часов. Впервые на памяти Морена Модэ был один, без своего верного пса Джамукэ. Убедившись, что никто не подслушивает, он шагнул к Морену ближе, словно желая показать угрозу. Но тот смотрел на него с усталым смирением.
– Вы ходили к дяде, – начал Модэ с очевидной причины своего гнева.
– Ходил. Я расспрашивал его о брате и его жене.
– И что же он рассказал вам?
– То, что скрыли вы, – заявил Морен, глядя прямо в глаза заказчику. – Я повторил Елисею всё то, что услышал от служанки вашей матери. Вы скрыли от меня, что Бату-хан был ревнив, а ваша мать – рабыня, которую силой забрали из родных мест. А ваш дядя сказал, что прошлый хан бил её. У неё были все основания бояться вашего отца.
– Вовсе нет! Он бы никогда не причинил ей вред.
– Неужели? Это правда, что он держал её взаперти и запрещал другим даже смотреть на неё? Не позволял выходить из юрты, не спрятав лица?
– Пусть это так, но дело не в моём отце. Это наши традиции и обычаи. Смотреть на жён нынешнего хана также никто не имеет права, только приближённые к ним женщины, служанки и рабыни, да нукеры хана, которым он доверяет.
– Как бы то ни было, вашим словам больше веры нет. Объясните мне, зачем вам это? Прошло уже девять лет, а очистить имя отца вы решили лишь сейчас и притом рискуете разочароваться в нём окончательно. А ещё, если арысь-поле будет угрожать жизни других, мне придётся убить её, и вы это знаете. И всё равно пошли на этот шаг, обратившись именно ко мне, к тому, кто без оглядки готов убивать ваших мангусов. Думаю, вы лишь прикрываетесь именем матери, чтобы добиться своего. Чтобы вернуть то, что считаете своим по праву рождения. Вы хотите стать ханом после смерти дяди, ведь так?
– Я никогда этого не скрывал, – отрезал Модэ.
– И вы готовы пожертвовать собственной матерью ради власти?
– Не ради власти… – Голос его дрогнул. – Но ради будущего своих людей. Я сделал выбор и готов пожертвовать одной душой ради общего блага. Даже если это моя родная кровь.
Морен словно получил пощёчину. Заметил ли Модэ, что вернул ему его же слова? Сделал ли это намеренно или случайно? Как бы то ни было, Морен не подал виду, словно они играли в игру на выдержку, и Модэ продолжил как ни в чём не бывало:
– Что вы видели, пока были здесь? Скажу вам, что вижу я. Голод и нищету, крах и разорение. Эта сухая земля под вашими ногами – когда-то по всему Салхит-Улусу росла высокая сочная трава, которую питала Амьбдрал бёлэг. Но скот подъедает всё, до чего дотянется, и не всегда трава вырастает снова. Эти земли неплодородны. Мы учились возделывать их, но семена здесь не дают всходов, а деревья – плодов. Нам не хватает всего, спасает лишь Амьбдрал бёлэг, по которой в город текут торговцы, но и они с каждым годом всё выше задирают цены, понимая, что без них мы пропадём и потому вынуждены платить.
Наши предки возвели стены, чтобы защитить и уберечь нас. Но годы идут, дети рождаются и растут, а стены не становятся шире. Они стали нашей клеткой. Нам приходится вводить всё больше запретов, чтобы сохранить то немногое, что осталось, но когда-нибудь и оно иссякнет. Всё идёт к тому, что вскоре мои люди начнут грызть друг другу глотки за пропитание, словно крысы в ведре. Нам нужно выйти наружу, но мой дядя слишком труслив. Он цепляется за обычаи отцов, позабыв о том, что именно наши прадеды когда-то изменили их, спрятав людей за стены. Он пошёл на поводу у других ханов, – Модэ распалялся, и всё больше горечи звучало в его голосе, – и запретил набеги на соседей, чтобы построить хрупкий мир на торговле и связях. Но разве соседи станут кормить нас задаром, не прося ничего взамен? А когда дать будет нечего, что тогда? Долгоон, мой двоюродный брат, добрый и жалостливый, но он сын своего отца и не пойдёт против его уклада и воли. Лишь я могу изменить наш мир.
– Вы весьма самонадеянны, – отметил Морен, как только Модэ дал ему вставить слово.
