– Проходите, прошу вас, – откликнулся голос из постели и тут же добавил что-то на родном тэнгрийском языке.
Воины поклонились, прижали ладони к груди и покинули хана, уведя с собой Елисея. А у постели вскочил на ноги юноша, которого Морен не заметил прежде: лет десяти-двенадцати на вид, со жгуче-чёрными волосами и бронзовой кожей, стройный и поджарый, будто гончий пёс. Склонившись над ханом, он помог тому подняться и усадил на постели, после чего развёл полог, чтобы Тимир-хан мог увидеть гостя.
Морен не знал, сколько ему лет, но выглядел он очень плохо. На голове не осталось волос, мутные от боли глаза, окружённые темными кругами, впали в глазницы, кожа на щеках и шее обвисла. По крупному телу градом бежал пот. Он тяжело дышал, но натянул улыбку, когда взглянул на Скитальца.
– Вы не кланяетесь, – упрекнул он Морена, и тот невольно отметил, что хан очень хорошо говорит на его языке, хотя голос его звучал слабо и сипло.
– Царям Радеи я тоже не кланяюсь.
– Вот как. Хорошо, тогда на сей раз я прощу вам дерзость. Вы знаете, зачем я вас позвал?
– Я просил о том.
– Хоть я и наслышан о ваших деяниях – как о дурных, так и о добрых, – здесь ваше имя не имеет силы. Скорее уж наоборот: мне следует отдать приказ казнить вас как убийцу.
– На вашей земле я не убил ещё ни одного проклятого.
– И только поэтому до сих пор живы. Открою вам секрет: я знаю, что мой племянник Модэ приходил к вам. И знаю, о чём просил.
Морен даже не удивился, только мысленно хмыкнул. Что ж, следовало ожидать, что на землях хана его глаза и уши повсюду. И, разумеется, прикованы к тому, кто желает отнять власть у его сыновей.
– Почему же до сих пор вы не мешали мне?
– Потому что у него ничего не выйдет. Я видел её, арысь-поле – дикий зверь. Но я буду искренне рад, если вы отловите её и я смогу отпустить её в степь. Мой брат хотел бы этого.
– Разве не вы отдали приказ о его казни после того, как она обратилась?
Мальчишка испуганно взглянул на хана, но тот рассмеялся.
– Не пойму, вы до безумия смелый или глупый – говорить мне такое в лицо? За подобную дерзость мне следует убить вас немедля.
– Моя кровь столь же черна, как и у проклятых за стеной. Почему же они достойны жизни больше, чем я?
– Потому что в вас не течёт кровь мэнгэ-галов. Вы не молитесь Вечному Небу, чтобы оно даровало вам силу. И здесь нет никого, кто стал бы оплакивать вас. Никого, кто возжелал бы пойти вслед за вами. И так один за другим, человек за человеком, пока в этих стенах не останется никого. Для нас нет ничего ценнее крови и нет никого ближе тех, кто разделяет с нами одну кровь. Вот почему я не могу казнить Модэ только лишь за его притязания. Пока он не проливает крови моих сыновей, своих братьев, а лишь пытается очистить доброе имя отца, моего брата, я могу только благословить его в этих устремлениях.
На протяжении всей его речи в голове Морена звучало: «Что-то здесь не так». Хан не может позволить себе простить предателя и узурпатора, даже если тот его родная кровь. Если только он не был уверен, что план Модэ провалится на корню.
– Раз уж вы столь добры к племяннику, то поможете мне?
Если хан и удивился столь прямому вопросу, то не подал виду. Наоборот, он снова рассмеялся, на этот раз совершенно искренне.
– Нет, этого я не говорил. Но я отвечу на ваши вопросы, а взамен вы ответите на мой. Всего один мой вопрос взамен на любые ваши. Подходит вам такая сделка?
– Что вы хотите спросить?
– Я действительно могу стать мангусом?
Если бы в голосе Тимир-хана звучал страх, Морен не задумываясь ответил бы «нет». Но в мутных от боли глазах полыхнула надежда, а это уже было куда страшнее. Достав охотничий нож, который припрятал в голенище сапога, Морен продемонстрировал его хану и спросил:
– Позволите? Мне нужна лишь капля крови.
Мальчишка распахнул глаза от ужаса, перевёл взгляд с Морена на Тимир-хана. Тот медленно кивнул и даже поднял ослабевшую руку, холодно приказав:
– Уступи место.
Парнишка тут же вскочил, отошёл в угол, а Морен сел на освободившийся табурет. Взял ладонь хана в свою, перевернул её и сделал небольшой надрез. Тимир-хан даже не поморщился. Из раны неохотно потекла густая, но всё же алая кровь, а значит, не всё было потеряно. Но на всякий случай Морен развернул лезвие плашмя и прижал его к запястью хана. Ни ожога, ни следа не осталось от соприкосновения железа с кожей.
– Если боитесь, прикладывайте каждый день серебро там, где кожа особенно тонка. Начнёт жечь – дурной знак.
Морен отпустил руку хана, но тот сам вцепился в него, стиснув запястье до боли, силой удержал подле.
– Расскажите, каково это, – жарким шёпотом потребовал он. – Каково быть мангусом?
Его глаза горели безумным огнём, а изо рта несло гнилью. Как давно он умирал, разлагаясь изнутри, что так и не смирился со своей участью? Морену очень хотелось солгать, чтобы не нести в мир ещё больше страданий, но он решил поступить иначе.
