– Отнюдь. Заметьте, я не питаю надежд, что смогу убедить брата в своей правоте, но и проливать родную кровь я не готов. Вы сказали, что убьёте арысь-поле не оглядываясь? Но я знаю, что вы солгали. Вы первый воин, пересёкший Каменную степь и не поднявший меч на мангуса, чтобы защитить себя. Вы позволили новообращённой мангус растерзать виновницу своей участи, а не остановили её, хотя я видел вас в толпе. Я много слышал о вас, собирал сказания и слухи ещё до того, как вы вступили в Край ветров. Вы смотрите на мангусов не так, как другие радейцы. Вы сочувствуете им, видите в них людей, а не чудовищ. Вот почему я обратился к вам. Я верю, что вы не станете проливать кровь зря.
Морену очень хотелось сказать, что он ошибается. Ведь тогда, на казни, его остановили, а будь он один, то непременно вмешался бы и оборвал мучения женщины, наплевав на то, сколь велика её вина. Он и в самом деле сочувствовал проклятым, но, когда стоял выбор, неизменно выбирал живых, а не тех, для кого уже всё кончено.
Однако кое в чём Модэ всё-таки был прав. Проливать кровь зазря, чёрную или алую, Морен не желал, поэтому и смолчал, позволяя тому думать, что он прав во всём.
– Я вас понял, – ответил Морен после недолгого раздумья. – Однако пока, какие бы надежды вы ни питали, я понятия не имею, как выманить арысь-поле.
– Я верю, вы что-нибудь придумаете, – холодно, точно приказ, бросил Модэ. – И пусть Вечное Небо благоволит вам.
Разговор был окончен, и Модэ ушёл своей дорогой, не оглядываясь и не собираясь таиться в тени стен. Морен же выждал немного, отсчитав десять ударов сердца, и только затем направился к Елисею. Тот караулил у первого ряда юрт; вид у него был донельзя потерянный, если не сказать испуганный. А когда он заметил, какой Морен мрачный, бледность охватила его лицо, словно тень.
– Что-то случилось? – спросил он, не скрывая беспокойства. – Я сказал что-то не то? Зачем вы так спешно понадобились Тимир-хану?
– Вы сказали всё верно, – с усталым вздохом отвечал Морен. – Хан умирает – это очевидно любому, кто взглянул бы на него, – и он в самом деле хотел знать, не грозит ли ему участь стать проклятым. Отсюда такая спешка.
– А Модэ?
Морен поморщился.
– Ему не понравилось, что я вывел его на чистую воду, разоблачив ложь.
– Значит, это правда? И Айла-хатун стала нечистой из-за ненависти к мужу?
– Этого я пока не знаю.
– Вы продолжите поиски?
– Да. И прямо сейчас я хочу навестить шаманку, о которой вы говорили. Проводите меня?
Елисей обернулся к солнцу, что неумолимо тянулось к земле, утонув за высокими стенами, но, несмотря на поздний час, согласился.
Им пришлось преодолеть пастбище, с которого как раз уводили ретивых молодых коней, чтобы запереть на ночь. Вдали блеяли овцы, чьи пушистые бока не удавалось разглядеть за высокой травой, из-за чего они казались головками одуванчиков, покачивающимися на ветру. Все пастухи, которых Морен встречал до сих пор, были верхом, но они пересекли пастбище пешими. Высокие степные цветы и травы доставали до пояса и щекотали руки, но к дому шаманки оказалась протоптана узкая дорожка. И всё равно приходилось ступать осторожно, поскольку Морен даже не сомневался, что в зарослях пушистого ковыля и душистого вереска прячутся змеи.
Когда вдали, в тени высокой стены, показалась крыша тёмно-бордовой юрты, Елисей остановился и сказал:
– Дальше вы сами. Не хочу к ней ходить. Теперь не заблудитесь.
Морен поблагодарил его, и они расстались. К тому часу, когда он подошёл к дому шаманки, солнце скрылось уже окончательно, но небо и степь ещё горели рыжим багрянцем. И только одинокий шатёр у стены словно бы потонул в сумерках. Шаманка встретила его на пороге. Это оказалась крупная, в теле женщина, закутанная во множество слоёв ткани, настолько старая, что опухшие, нависшие веки закрывали глаза и не оставляли возможности заглянуть в них. Её волосы цвета чернёного серебра были заплетены в две косы, каждую из которых украшали мелкие косточки, монетки и перья. Такие же в виде бус покоились на широкой груди.
Она сидела на расстеленном на земле покрывале, между двух жаровен, хотя по левую её руку было врыто три брёвнышка вокруг земляного очага с котелком над ним. Но, несмотря на поздний час и стылый из-за ушедшего солнца воздух, шаманка не разожгла огня. Когда Морен подошёл к ней, она улыбнулась и сказала:
– При́-шёл на-ко-нец-то. Ждала я тебя.
Он подивился такому приёму, и, видимо, растерянность отразилась на его лице, потому что шаманка рассмеялась.
– Ве-дущая я. Всё-ё-ё ви-жу. И зме́я то-го медово-го виде-ла, что побоял-ся прий-ти ко-о-о мне. Боит-ся прав-ду в лицо слышать. Зря, очéнь зря. Змеи мудрый, осторожный… А ты боишь-ся? Готов слушать мéня?
Голос её был скрипучим, но живым и звонким, несмотря на возраст. Она говорила по-радейски, но медленно, с расстановкой и сильно коверкала слова, часто путая, какие именно звуки нужно тянуть. Но суть улавливалась, и Морену этого было достаточно.
– За тем и пришёл, – ответил он, всё ещё не до конца понимая, к чему клонит шаманка. Та довольно закивала. – Вы хорошо говорите по-радейски.
