– Отец не знает, – подал голос Иван. – Он болен, и от хвори его нет лекарства. Знахари сказали, что жар-птица может исцелить любой недуг.
– Ложь! – гаркнул Долмат. – Я знаю, что он изгнал тебя, как нерадивого пса, за пьянки и распутство. Он лишил тебя права на престол, лишил царской милости и своего покровительства. Потому ты и проник ко мне, как вор, – думал, что, если принесёшь отцу жар-птицу, он простит тебя? Знаю я, что Выслав давно точит зуб на моё сокровище.
– Всё не так!
– Посмотри на него, Скиталец. – Долмат обернулся к Морену. – Он стискивает зубы, скрежещет ими и испепеляет меня взглядом, потому что правду я о нём говорю. Вот каково истинное лицо царевича Ивана, сына Выслава, правителя Литавы!
– Отец правда болен!
– Тогда ты мог попросить! – Долмат вновь обратил взор к Ивану. – Прийти ко мне на поклон и попросить о милости! Но ты предпочёл украсть. Ты слишком горд и спесив, так же как твой отец. Такое унижение, как просьба, не для царского сына, верно? За гордыню свою ты и поплатишься. Позором, что падёт на твой род, когда я разнесу весть о том, что ты обманщик и вор.
Иван молчал, только крепче стискивал зубы да тяжело дышал, задыхаясь от гнева и бессилия. Морену не было его жаль, но злость его на царевича поутихла. Долмат вновь обратился к нему:
– Я знаю, что этот мальчишка обманул тебя, такова уж его суть. Поэтому, а ещё из уважения к твоему ремеслу, я отпускаю тебя. Ты свободен, Скиталец, можешь вернуться в Радею.
– Благодарю за милость, – проявил Морен учтивость. – Но он мой заказчик, я не могу уйти без него.
– Какая глупость! Даю тебе последний шанс.
Но он упрямо замотал головой.
– Что ж, твой выбор. Я не обеднею от ещё одного пленника. В тюрьму их! Обоих, пожизненно.
Морен не противился, а вот Иван вырвал руки из захвата и бросил сквозь зубы, что дойдёт сам. Несмотря на бушующую в нём ярость, уходя, он кинул взгляд на царевну, и лицо его смягчилось, точно он чувствовал вину перед ней. В её же широко распахнутых глазах плескались тревога и страх.
Их посадили в ту же камеру, почти спрятанную под землёй. Едва двери темницы закрылись за ними, Иван в бессильной злобе ударил по железным прутьям и повис на них, склонив голову, опустошённый. Морен дал ему немного времени, коротая его за осмотром камеры и попыткой разглядеть что-либо в окнах. Но когда кто-то снаружи проходил мимо, он видел лишь обувку. И только когда изучил каждый угол, осторожно обратился к Ивану:
– Так это правда? Что отец изгнал тебя?
– Я не стану отпираться, – подал голос Иван. – Всё, что сказал он о моём прошлом, – всё правда.
– И когда ты собирался признаться, что выдаёшь себя за другого? – Морен сощурился, пристально глядя в спину царевича.
– Никогда. Мне нужен был провожатый через лес, нужен был кто-то, кто сможет прочесть указующий камень и найти обходной путь в Визарию через Верию и Врановы пущи. Если б нас не поймали, ты помог бы мне найти обратную дорогу, защищал от волков и нечисти, и уже к утру мы б разошлись на все четыре стороны. А скажи я правду, никто не стал бы помогать мне.
– Ещё бы, – бросил Морен со злостью. – Ты втянул меня в историю! Я с самого начала чувствовал: что-то нечисто в той песенке, которую ты напел, но и подумать не мог, что всё закончится так.
– Я не во всём соврал, – молвил вдруг Иван чуть тише, склоняя голову ещё сильнее. – Отец в самом деле болен и умирает. Он сказал, что отдаст царство тому из сыновей, кто найдёт лекарство от его недуга. В Литаве ходит молва, что тепло от перьев жар-птицы способно исцелять. Но Долмат – лжец: даже приди я к нему на поклон, он не поделился бы с моим отцом и её помётом, вот и оставалось лишь одно. Для меня это был шанс…
– Спасти отца или восстановиться в правах на престол?
– Думай что хочешь, – резко ответил Иван. Он обернулся к Морену, и глаза его горели недобрым огнём, а щёки пылали от гнева. – Я не обязан оправдываться пред тобой. Но я знаю, что́ ты обо мне думаешь, и я вовсе не чудовище, каким ты меня считаешь.
– Думай я так, не остался бы с тобой добровольно. – Он, напротив, сохранил спокойствие. Ещё раз оглядел камеру и добавил в задумчивости: – К ночи я придумаю, как нам выбраться.
Заскрежетали замки, заскрипел засов, и отворилась ведущая в темницы дверь. Кто-то направлялся к ним – зазвучали тихие, лёгкие шаги, шорох ткани по каменному полу. День был в самом разгаре, но из-за нехватки света в камерах, что прятались под землёй, властвовали тени, и фигура человека, пришедшего навестить их, едва угадывалась в полумраке. Глубокий капюшон плаща скрывал лицо, но Морен всё равно догадался, кто перед ними, всё по той же лёгкой поступи и тоненьким ручкам, что скинули капюшон. А затем узнал и ярко-синие, словно ягоды черники, глаза царевны. Иван тут же бросился к решётке и вцепился в неё.
– Что вы здесь делаете? – спросил он, глубоко поражённый.
Царевна улыбнулась ему. Она одарила Морена лишь одним беглым взглядом, и всё её внимание вновь приковалось к Ивану, будто она любовалась им. И Иван точно так же не мог отвести от неё глаз.
