Ждать оказалось недолго. Засов поддался не сразу – кажется, его разломали, – и дверь с грохотом отлетела к стене, а на пороге появился Лука. В зубах он сжимал тлеющий букет засохших фиолетовых цветов, и именно от них шёл белёсый дым. Молочно-серая пелена клубилась вокруг морды и лап волколака и заполняла собой всё помещение за его спиной, не давая ничего разглядеть в нём. Но Луке, похоже, дым от цветков нисколько не мешал.
– Что это за дрянь? – прокричал Морен, едва увидав волколака.
Лука выплюнул цветы из пасти и затоптал их, но дым из коридора уже обволакивал темницу.
– Сон-трава. Я разжёг её, чтобы к вам пробраться. Стража уснула, а кто покрепче оказался, с теми я сам управился.
– Что ты сделал?
Но волколак не ответил ему. Подойдя к решётке, он передал ключи, а ещё – смоченную водой тряпицу, что достал из сумки. Последнюю Морен протянул царевичу, и тот, хоть и поморщился, повязал её на лицо без споров и возражений. Всё это время он продолжал держаться у окна и только потому ещё оставался на ногах. На проклятых же сон-трава не действовала, и Морен даже запаха её не ощущал.
Когда они выбрались из камеры, Лука отдал и их вещи, что нашёл в темницах: Ивану – лук и колчан со стрелами, а Морену – его меч и поясные сумки. Пока они наспех крепили их, Морен вновь попытался спросить про стражу, но Лука и сейчас ушёл от ответа:
– Лучше б спасибо сказал.
– Спасибо, Лука, – отозвался Иван. – Как я могу отблагодарить тебя?
– Да уж сочтёмся как-нибудь.
Дым рассеивался медленно, неохотно – столько его явно не могло быть от одного пучка цветов, но Лука и не говорил, что зажёг лишь тот единственный, что принёс в камеру. В стелющемся в ногах куреве угадывались силуэты стражников, лежащих у стен или прямо в коридорах. Не всех из них удавалось принять за спящих: у некоторых оказалась сломана шея, а у других – разорвано горло. Но, судя по всему, Лука действовал быстро, и никто не успел поднять тревогу или вовсе понять, что происходит.
Когда выбрались наружу, дышать стало гораздо легче, и Иван стянул тряпицу с лица. Ночь оказалась безлунной – месяц скрывали посеребрённые облака, – и они без труда добрались до конюшен, никого не встретив на своём пути. Лошади занервничали, подняли шум, когда Лука вошёл к ним, но дымный запах всё ещё следовал по пятам, и вскоре они успокоились. Морен быстро нашёл своего коня, однако ещё прежде, чем он вывел его из стойла, Лука взмахом руки поманил Ивана.
– Пойдём, нашёл я тебе коня взамен загубленного.
И царевич последовал за ним. Морен же остался седлать своего, потому и задержался. Когда он вывел коня во двор, Иван и Лука ещё возились. Но по шуму, что издавали лошади, напуганные появлением проклятого, Морен без труда нашёл их.
Конь, что выбрал для Ивана Лука, дремал в отдельном стойле в самом центре царских конюшен, и далеко не случайно. Высокий стройный красавец, он лоснился блеском, и шкура его казалась расплавленным золотом. Ухоженная грива и курчавящийся завитками хвост – словно из дорогого шёлка. Роскошью и статью веяло от этого жеребца, не было и сомнений, что это царский златогривый конь. Иван без зазрения совести закинул на него лучшее седло, что сумел отыскать, и даже уздечку взял под цвет ему, с позолотой.
– Попроще ничего найти не могли? – поинтересовался Морен, когда Иван вывел скакуна во двор.
– Пусть считает, что я принял его в счёт извинений, – ответил Иван заносчиво, взбираясь в седло и выпрямляя спину.
Будто в самом деле покидал царский дом с дарами, а не крал их, как вор, в ночи.
Лука тенью метнулся в ноги коню, преграждая Ивану путь. Жеребец, напуганный, встал на дыбы, пронзительный лошадиный верезг разнёсся по двору, и Морен испугался, что они сейчас перебудят весь дворец. Но Иван сумел успокоить коня и обозлённо взглянул на Луку.
– Чего тебе? – спросил он резко.
– А как же птица? – поинтересовался Лука, покорно и словно боязливо припадая к земле.
– К чёрту её. И царя, и дочь его.
– Дочь?
На миг показалось Морену, что глаза Луки сверкнули ярче во тьме, но он убедил себя, что лишь показалось: по-волчьи отражали они лунный свет, когда проступал тот из-за облаков, и оттого чудились мутными зеркалами.
Иван не посчитал нужным объяснять, попробовал было тронуться, но Лука прыжком обогнал его и снова преградил путь. Вновь конь возмутился, захрипел, раздувая ноздри, а Лука раболепно склонил голову и, заглядывая царевичу в глаза, заговорил:
– Куда же ты, Иван? Помнишь, что тебе ворожба сказала? Любовь она тебе обещала до смертного ложа, так, может, о царской дочери речь шла? Может, вот она, любовь та? Что же ты, уйдёшь и бросишь её?
– А что ты предлагаешь? – бросил Иван с раздражением.
– Давай заберём её.
– Нет! – Теперь уже Морен вмешался, желая поскорее убраться прочь.
Сердце его билось в неистовстве, но виной тому было не только то, что ветер вот-вот развеет дым от сожжённых волколаком цветов, а голоса перебудят стражу и их поймают, не дав выехать за ворота. То, что предлагал Лука, повергало его в гнев, но сомнение и задумчивость, мелькнувшие в глазах Ивана, пробуждали тревогу и страх за него.
