Дурные думы терзали его, и даже лесная тишь да безмятежность неба не могли их унять. Вечерело, оттого дневные птицы умолкли, а ночные ещё не заняли свой пост, и пуща казалась особенно таинственной и пугающей. Низко склонённые деревья давали тень, что казалась ещё чернее, ещё гуще из-за уходящего солнца и обволакивающей всё и вся зелени. Пушистые ветви и лапник теперь чудились единым тёмным полотном, а то и вовсе паучьей сетью. Попадёшься в такую – и не выберешься до конца дней.
Раздавшийся над лесом шум привлёк внимание Морена. Вороньё вдруг взвилось из гнёзд, завопило на десятки голосов, и целая стая взмыла над макушками деревьев. Чёрная россыпь на фоне кровавого зарева. И крик подняли такой, точно начался пожар. Однако на огонь то было не похоже, ведь иные птицы остались тихи и глухи к вороньему всполоху.
Невольно Морен вспомнил слова Луки: «Люди боятся Врановых пущ, поскольку вороньё над ними кружит. Говаривали, они здесь мертвяков клюют, что из загробного мира лезут».
В мертвяков Морен не верил, но что же тогда потревожило птиц? Прикинув направление и стороны света, он понял, что там как раз находится развилка. Наверняка Лука и Иван направились к ней и указующему камню, ведь Ложны, к которым вела одна из трёх дорог, – одно из княжеств Литавы. Быть может, эти двое и подняли такой шум?
«Сам я их в лесу никогда не найду, но коль в самом деле они – это мой шанс, другого такого не представится. Если ошибся, просто вернусь по той же дороге в Радею, но уже со спокойной совестью».
И, приняв решение, он спешно оседлал коня, торопясь нагнать их. Морен надеялся, что похищенную царевну он ещё успеет отнять у них и вернуть домой прежде, чем случится непоправимое.
Морен ступил в чащу вновь, и его окутал прохладный сумрак. Теперь, когда он был один, лес казался иным, нежели накануне ночью. Тьма поглощала его, и человеческие глаза не давали увидеть слишком далеко, а молодой подлесок казался рекой, что скрывала под собой таящее опасности дно. Валежник хрустел под копытами, пышные кусты цеплялись за одежду и царапались, окутанные мхом ветви опускались всё ниже, преграждая путь. Лес казался неприветливым, угрюмым и будто не был рад незваным гостям. Иногда из-под копыт вспархивали зазевавшиеся птицы или встревоженные его появлением сороки начинали голосить и браниться. Но к тому часу, как солнце скрылось окончательно, затихли и они.
И прежде угрюмый, лес теперь чудился опасным, мрачным и диким. Всё чаще путь преграждал бурелом, всё сильнее кривились стволы, всё теснее жались друг к другу деревья, сплетая ветви и не давая ходу. Колючие кисти елей казались когтистыми лапищами, что пытались задержать путника, а корни дубов – руками мертвяков, что выступали из-под земли. Лишь теперь Морен начал понимать, откуда взялись все эти предания о Врановых пущах. Но покуда он приближался к своей цели, вороний гомон становился всё громче. Служа маяком, он разгонял наваждение тёмного леса, однако и вселял в сердце всё большую тревогу.
Чаща чуть расступилась, и конь его вышел на одну из позабытых и почти заросших троп. Тут же несколько воронов с гневным карканьем поднялись в воздух, не желая оказаться затоптанными. Едва Морен проскакал мимо, они опустились на землю вновь и прыжками последовали за ним. Тропа вела к небольшой опушке, но разглядеть что-либо на ней не представлялось возможным – слишком плотно жались друг к другу деревья и кустарники. Морен видел, как с опушки то и дело взмывает вороньё, а конь его забранился, тряся головой и прядая ушами, отказался идти дальше. Спрыгнув на землю, Морен привязал его у ближайшей сосны, а сам достал меч и решительно пошёл вперёд. Глаза его светились алым от предчувствия дурного, а вороны следовали по пятам, будто видели в нём защитника.
Когда он подвинул склонённый над тропой сук, лишь одна мысль мелькнула в его голове, и она же с тяжёлым вздохом сорвалась с губ:
– Да твою ж мать…
Лука был на этой опушке, и Иван тоже, вернее, то, что от него осталось. Царевич лежал на земле в расчерченном, вырытом ритуальным ножом круге, и распахнутые глаза его смотрели в небо. Губы раскрыты, голубая радужка блеклая и неживая. Голова оторвана, руки-ноги по частям разложены вдоль круга, а в середине – цельный обрубок тела, лишённый конечностей. Грудная клетка была вскрыта, обломки рёбер торчали наружу, а сердце держал в лапах Лука и пожирал с нетерпеливой жадностью.
Вокруг – вороны, множество воронов, каркающих неистово и отчаянно. Они кружили над опушкой, сидели на ветках вокруг, иногда бросались на Луку и пытались клевать, но тот отмахивался от них с животным рыком. Не сразу Морен понял, в чём тут дело, – отвести взгляд от Ивана оказалось непросто. Но приглядевшись, увидел, что вырытая Лукой колея, как и в прошлый раз, заполнена кровью. Только теперь то была кровь разорванных на клочки воронят, которых волколак разложил по кругу, чередуя с частями Ивана. Не меньше дюжины птиц, и всех, как и царевича, он загубил голыми руками, без помощи ножа.
