Изящество заключено в затылке писателя. Сам он увидеть его не способен. А если и попытается увидеть, то сломает себе шею.
Критик. Ты ведь пишешь только о людях труда, верно?
Писатель. А существует ли человек, способный писать обо всём?
Во все времена гений вешал свою шляпу на гвоздь, до которого нам, простым смертным, не дотянуться. И не потому, что не смогли найти скамеечку.
Таких скамеечек сколько угодно в лавке старьёвщика.
Любой автор в некотором смысле обладает гордостью столяра. Но в этом нет ничего зазорного. Любой столяр в некотором смысле обладает гордостью автора.
Более того, любой автор в некотором смысле владеет лавкой. Как, я не продаю своих произведений? Это только когда ты их не покупаешь. Или когда я могу и не продавать.
Счастье актёров и певцов в том, что их произведения не остаются, – можно думать и так.
Защищать себя гораздо труднее, чем других. Сомневающиеся – посмотрите на адвоката.
Здравый рассудок приказывает: «Не приближайся к женщинам», – здравый инстинкт приказывает прямо противоположное: «Не избегай женщин».
Женщина для нас, мужчин, поистине сама жизнь. Например, она источник всех зол.
Я презираю Вольтера: если отдаться во власть рассудка, это станет истинным проклятием всего нашего существования, – но в нём находил счастье автор «Кандида», опьянённый всемирной славой!
Причина, почему мы любим природу, по крайней мере одна из причин, заключается в том, что природа не ревнует и не обманывает, как мы, люди.
Важнейшая заповедь житейской мудрости – жить так, чтобы, презирая социальные условности, не вступать в противоречия с социальными условностями.
Гёте, поклонявшийся той, которая «навсегда осталась женщиной», был поистине одним из счастливейших людей, а Свифт, презиравший самок йеху, умер безумцем. Не было ли это проклятием женщин? Или проклятием разума?
Разум позволил мне понять бессилие разума.
Судьба не столько случайность, сколько необходимость. Слова «Судьба заключена в характере» родились не от её игнорирования.
Пользуясь медицинской терминологией, можно сказать, что профессора, читая лекции по литературе, должны быть клиницистами. А они никогда не могли нащупать пульс жизни. Некоторые же из них, сведущие в английской и французской литературе, плохо осведомлены о родной.
Мы не знаем даже самих себя. Нам трудно подступиться и к тому, что мы знаем. Метерлинк, написавший «Мудрость и судьбу», не знал ни что такое мудрость, ни что такое судьба.
Самое трудное искусство – жить свободно. Правда, «свободно» не означает «бесстыдно».
Слабость свободомыслящих состоит в том, что они свободомыслящие. Они не готовы, как фанатики, к жестоким сражениям.
Судьба – дитя раскаяния. Или раскаяние – дитя судьбы.
Его счастье в том, что он необразован. В то же время его несчастье в том… о-о, как всё это скучно!
Самый лучший прозаик – «умудрённый жизнью поэт».
Любое слово, подобно монете, имеет две стороны. Например, одна из сторон слова «чувствительный» – «трусливый», не более того.
«Я не верю в Бога. Но верю в нервы».
Идиот всех, кроме себя, считает идиотами.
«Ненавидеть» – один из житейских талантов.
В старину люди каялись перед Богом. Сегодня люди каются перед обществом. Видимо, никто за исключением идиотов и негодяев не может без покаяния превозмочь тяготы жизни.
Но насколько можно верить таким покаяниям – это уже другой вопрос.
Была ли на самом деле эта «новая жизнь»?
Прочитав «Биографию Толстого» Бирюкова, понимаешь, что «Моя исповедь» и «В чём моя вера» – ложь, но ничьё сердце не страдало так, как сердце Толстого, рассказывавшего эту ложь. Его ложь кровоточила сильнее, чем правда прочих.
Трагедией жизни Стриндберга была «открытость», трагедией жизни Толстого, как это ни прискорбно, не была «открытость», поэтому жизнь последнего закончилась трагедией, ещё большей, чем у первого.
Он знал всё. И при этом беззастенчиво выставлял эти свои знания напоказ. Беззастенчиво… Нет, как и мы, с определённым расчётом.
Стриндберг в своих «Легендах» рассказывает, что он пытался на собственном опыте узнать, мучительна смерть или нет. Но такой опыт – дело нешуточное. Он тоже оказался одним из тех, кто «хотел, но не смог умереть».
Он нисколько не сомневался, что по своей сущности реалист, но он идеализировал себя.
Вооружаться заставляет нас страх перед врагом, причём нередко перед несуществующим, воображаемым врагом.
Мы все стыдимся себя и в то же время боимся. Но никто честно в этом не признается.
Любовь – это поэтическое выражение полового влечения. Во всяком случае, половое влечение, не выраженное поэтически, не стоит того, чтобы называться любовью.
Он в самом деле был знатоком. Даже любви он не представлял себе, не связанной со скандалом.
