Единственное чувство, общее для всех людей, – страх смерти. Видимо, не случайно самоубийство осуждается как акт безнравственный.
Защита Монтенем самоубийства в чем-то верна. Не совершающие самоубийства не просто не совершают его. Они не могут его совершить.
Если хочешь умереть, можешь умереть в любое время. Попробуй сделать это.
Завершив одну революцию, начнём новую. Тогда мы сможем ещё сознательнее, чем сегодня, испытывать тяготы жизни.
Майнлендер предельно точно описывает прелесть смерти. Действительно, испытав в какой-то момент прелесть смерти, вырваться из её лап нелегко. Более того, кружась вокруг неё, мы всё больше и больше приближаемся к ней.
Все необходимые в жизни идеи исчерпаны в «азбучной танке».
Наследственность, обстоятельства, случайность – вот три фактора, определяющие нашу судьбу. Радующиеся могут радоваться, но осуждать других – безнравственно.
Насмехающиеся над другими боятся насмешек над собой.
Дайте мне Швейцарию. Или хотя бы свободу слова.
Человеческое, слишком человеческое, как правило, нечто животное.
Он был убеждён, что негодяем мог бы стать, но идиотом никогда. Прошли годы – негодяем он так и не смог стать, а идиотом стал.
О, греки, сделавшие Юпитера богом отмщения! Вам было ведомо всё.
Но это показывает в то же время, сколь медленно прогрессирует человечество.
Мудрость человека несопоставима с мудростью народа. Если бы только оно было попонятнее…
Он был предан своей матери. Зная, конечно, что его ласки и поцелуи служат чувственному утешению матери-вдовы.
Он был поэт-сатанист. Но, разумеется, в реальной жизни он лишь однажды покинул своё безопасное убежище и достаточно натерпелся.
Однажды из-за совершённого пустяка он решил покончить жизнь самоубийством. Но покончить с собой из-за такого ничтожного повода – это ранило его самолюбие. С пистолетом в руке он произнёс надменно: «Даже Наполеон, когда его укусила блоха, подумал лишь: “Чешется”».
Он был левее ультралевых. И поэтому презирал ультралевых.
Особенность нашего характера, самая примечательная особенность – стремление преодолеть наше сознание.
Больше всего нам хочется гордиться тем, чего у нас нет. Вот пример. Т. прекрасно владеет немецким, но на его столе всегда лежат только английские книги.
Никто не возражает против низвержения идолов, но в то же время не возражает и против того, чтобы его самого сделали идолом.
Однако никто не может создать идола. Исключая, разумеется, судьбу.
Обитатели рая прежде всего должны быть лишены желудка и детородного органа.
Он был примитивнее всех.
Самый яркий симптом самоистязания – видеть во всём ложь. Нет, не только это: ещё и не испытывать ни малейшего удовлетворения от того, что видишь ложь.
Испокон веку самым большим смельчаком казался самый большой трус.
Мы, люди, отличаемся тем, что совершаем ошибки, которых никогда не совершают боги.
Самое страшное наказание – не быть наказанным. А если боги освободят от наказания… Но это уже другой вопрос.
Авантюрные действия в сфере нравственности и закона – это и есть преступление. Потому-то любое преступление овеяно легендарностью.
У меня нет совести. У меня есть только нервы.
Я нередко думал об окружающих: «Хоть бы ты умер». А ведь среди них были даже мои близкие родственники.
Я часто думал: «Когда я влюблялся в женщину, она всегда влюблялась в меня. Как было бы хорошо, если бы, когда я начинал её ненавидеть, она бы тоже начинала ненавидеть меня».
После тринадцати лет я часто влюблялся и начинал сочинять лирические стихи, но всегда освобождался от любви, не заходя слишком далеко. Это объяснялось не тем, что я был слишком уж нравствен. Просто я не забывал всё как следует подсчитать в уме.
С любой, даже самой любимой женщиной мне было скучно разговаривать больше часа.
Я много раз лгал. Но когда я пытался записать произнесённую мною ложь, она становилась бесконечно жалкой.
Я никогда не ропщу, если мне приходится делить с кем-то женщину, но если, к счастью или несчастью, ему это неизвестно, в какой-то момент начинаю испытывать к такой женщине отвращение.
Я никогда не ропщу, если мне приходится делить с кем-то женщину, но только при двух условиях – либо я с ним совершенно незнаком, либо он мне бесконечно далёк.
Я могу любить женщину, которая, любя кого-то, обманывает мужа, но питаю глубокое отвращение к женщине, которая, любя кого-то, пренебрегает детьми.
Меня делают сентиментальным лишь невинные дети.
