Я бреду в одиночестве по улице, залитой весенним солнцем. Навстречу мне идёт отец кровельщика. В это время года он, как обычно, в тёмно-синем пиджаке, фетровой шляпе и резиновых сапогах. Какие огромные сапоги! Не только колени… они до половины прикрывают бёдра. Когда он надевает такие сапоги, кажется, что не надел, а провалился в них.
Заглядываю в знакомую мне антикварную лавку. На полке красного дерева, напротив входа стоит фарфоровая бутылочка для сакэ Мусиакэ. Форма горлышка выглядела удивительно непристойно. Я уже когда-то видел старинную бутылочку Бидзэн с горлышком как приоткрытые губы; их хотелось поцеловать. Там же стоит тарелка с синим рисунком. Под ветвями тёмно-синей плакучей ивы изображён такой же тёмно-синий человек с немыслимо длинной удочкой. Кто бы ещё захотел заглянуть сюда, подумал я, так это Муроо Сайсэй, но он сейчас в Канагаве!
Я бреду по улице дальше. В овощной лавке лежат клубни стрелолиста. Очень привлекательный цвет кожуры: похож на зелень старинной, покрытой эмалью керамики. Может быть, купить? Брось врать. Ведь прекрасно знаешь, что не собираешься покупать. Не могу понять, почему мне так нравится врать даже самому себе. А вот лавка, где продают птиц. Сколько же в ней набито этих самых клеток. Ой, в клетке с синицами с удовольствием восседает сам хозяин лавки!
– То же самое, когда сидишь на лошади.
– Тебя загнали сюда статьи Канта.
За моей спиной два студента в форменных тужурках и фуражках. Их разговор звучит для меня как разговор сумасшедших. Улица поднимается в гору. Камелии около того дальнего дома оказались внизу и кажутся коричневыми. А заросли бамбука у обрыва по-прежнему пожелтевшие… Ко мне подошла лошадь. Какие большие у неё глаза! В них отражаются и заросли бамбука, и камелии, и моё собственное лицо. За лошадью вьётся бабочка.
– Есть свежие яйца.
О-о, это хорошо. Но мне не нужны яйца… Я бреду в одиночестве по улице, залитой весенним солнцем.
Одно из воспоминаний о морозной ночи.
Как обычно, я сижу за столом, и тут часы бьют двенадцать. В двенадцать обязательно ложусь спать. Нынешней ночью тоже закрываю книгу, потом, чтобы завтра сразу же приступить к работе, навожу на столе порядок. Хоть я и говорю, что навожу порядок, много времени это не занимает. Ограничиваюсь тем, что складываю вместе бумагу для рукописей и письменные принадлежности. В завершение привожу в порядок хибати. В кувшин наливаю из чайника кипяток и кладу туда горящие угли, которые на глазах чернеют. При этом они громко шипят. Из кувшина поднимается пар. Всё это вызывает приятное чувство. А иногда и неприятное. Я сплю в соседней комнате. На втором этаже – эта комната и кабинет. До того как лечь в постель, обязательно спускаюсь вниз, в уборную. Нынешней ночью стараюсь, как обычно, спускаться тихонько, чтобы не разбудить спящих. В комнате рядом с общей горит свет. «Наверное, кто-то ещё не спит», – думаю я. Проходя мимо, вижу, как шестидесятивосьмилетняя тётушка в одиночестве разглаживает старые ватные вещи. Хлопчатобумажная ткань чуть поблёскивает.
– Тётушка, – говорю я, – ты ещё не спишь?
– Да вот решила сегодня закончить эту работу. Думала, ты уже лёг.
Свет в уборной никак не зажигается. Приходится делать своё дело в темноте. За окном уборной растёт бамбук: в ветреные ночи листья его шелестят, а нынешней – никаких звуков, точно холодная ночь сковала бамбук.
Я никогда не болел коллекционированием. В детстве, правда, собирал насекомых, а сейчас у меня собрано немного книг. Они действительно собраны, но собраны на книжных полках естественно, будто ветром, который сметает в одно место опавшие листья.
В общем, я собирал только книги, а произведения каллиграфии и живописи, антикварные вещи ни разу в жизни даже в мыслях не было коллекционировать. Впрочем, если бы и было, для нас, литературных подёнщиков, это недоступно. Однако я не хочу заниматься собирательством не только из-за этого. Я бы вообще не испытывал восторга, если бы у меня вдруг появилась страсть к коллекционированию. Или, лучше сказать, я испытываю к нему полное безразличие.
То же относится и к знаниям. Сколько ни пытался, я так их и не набрал. Чем больше мне казалось, что я добился этого, тем больше убеждался, что фактически знаний у меня нет.
Коллекционер одержим страстью. Коллекционер, способный обойти весь мир ради одной-единственной этикетки от спичечного коробка, есть воплощённая страсть. Поэтому, не презирая страсть, нельзя насмехаться над коллекционером. Однако я принадлежу к другому стереотипу, чем коллекционеры.
Я сочувствую страсти к этикеткам от спичечных коробков. Нет, можно, я думаю, вместо «сочувствую» лучше сказать «уважаю», однако у меня есть сомнение, какое из этих слов выбрать, имея в виду ценность этикеток от спичечных коробков. Раньше мне было стыдно за то, что у меня такой характер. Сейчас, потеряв стыд, я далёк от того, чтобы заниматься самоуничижением.
