То, что произошло с девушкой-работницей у Аоки, вполне могло и не происходить, а вот женщина из рассказа Накатогавы должна была сделать то, что сделала, иначе бы рассказ не получился. Поэтому можно утверждать, что эффект, достигнутый автором, в будущем должен сыграть весьма важную роль в его творчестве.
Но эти произведения относятся к новой литературе. Ещё в «Повествованиях, собранных в Удзи» говорится, будто о Тодайнагоне Тадаиэ рассказывали, что однажды он, придворный высокого ранга, услыхав слова прелестной чувственной придворной дамы, что глубокой ночью луна светит ярче, чем днём, нетерпеливо привлёк её к себе, но женщина издала звуки в такт слову «негодую». Услыхав их, Тадаиэ сказал, что у него оборвалось сердце. «Свет ещё не видывал такого, уйду в монахи», – решил он. Но если вдуматься, вряд ли стоило постричься в монахи от того, что женщина издала неприличные звуки. Тадаиэ только потому, что услышал их, нашёл единственное средство – постричься в монахи, но, кажется, ограничился тем, что немедленно ретировался с места происшествия. Всё же, критически разбирая рассказ Накатогавы в плане историко-литературном, нельзя говорить о недостаточной тонкости людей давних времён. Видимо, сам Накатогава не ожидал выпавшего на его долю успеха. Но поскольку успех был несомненным, я решил рассказать здесь об этом.
Европеец, надевший парадное кимоно с гербами, выглядит комично. Или выглядит настолько комично, что редко встаёт вопрос, выглядит ли европеец мужчиной вообще. Драму в стихах «Женщина и тень» Поля Клоделя тоже высмеивали, поскольку она была написана европейцем, как бы надевшим парадное кимоно с гербами. Но о том, насколько прекрасен или безобразен облик данного человека как мужчины, нужно судить независимо от того, в парадном он кимоно с гербами или во фраке. Те, кто критически анализирует «Женщину и тень», вопреки ожиданиям, к этому вопросу относятся с полным безразличием. Такое игнорирование проблемы облика европейца как мужчины огорчило посла-француза.
Попробуем перенести место действия этого произведения в Персию или Индию. В этом случае вме-сто цветов персика появились бы цветы лотоса, вместо жены древнего самурая танцевала бы скорее всего принцесса, и тогда даже злоязычные критики не стали бы, как они делают это сейчас, безапелляционно ставить под сомнение сказанное автором. Тем более что мистики, не жалевшие восторгов в критической оценке даже этого произведения, несомненно, готовы будут умереть во имя наивысшего блаженства, которое они от него получат. Вот какой урон несёт посол Клодель из-за какого-то парадного кимоно с гербами.
Однако в любом случае восприятие парадного кимоно с гербами независимо от того, о каком времени идёт речь, далеко не лишено интереса. Действительно, «Женщина и тень» и как японское произведение, и как европейское удивительно несуразно. Но его несуразность объясняется не отсутствием мастерства. Она – следствие непонимания искусства Японии, искусства японцев. И не потому, что автор решил нарисовать тигра, а вышла кошка. Просто он не мог отличить кошку от тигра и рисовал их совершенно одинаково. Чуть было не став тигром, он, подобно критику, чуть было не ставшему писателем, не может даже ради приличия быть назван интересным автором. Однако, если бы ему удалось стать одним из тех удивительных животных, не имеющих отношения ни к кошке, ни к тигру, на которых исстари зарабатывали балаганщики, он облагодетельствовал бы их. Но для нас такое животное не представляло бы никакого интереса, и мы не заплатили бы за входной билет ни сэна.
Сказанное мной касается не только «Женщины и тени». То же можно сказать о стихах Эредиа «Самурай» и «Даймё». Эти произведения можно, пожалуй, назвать странными. Но в этой странности скрыт определённый шарм, свойственный, если говорить доброжелательно, голландской цветочной вазе, а если недоброжелательно – экспортным товарам самурайских торговых фирм. Не признавать в них хотя бы этого шарма значило бы недостойно клеветать на них. Я убеждён, что и произведения японцев, получивших известность в Европе, например Ногути Ёнэдзиро или Кори Торахико, обязаны такой известностью главным образом содержавшемуся в них этому самому шарму. Я, разумеется, не собираюсь подвергать резкой критике произведения названных писателей. Я считаю самым настоящим счастьем обоих этих писателей, что их произведения тепло встречены доброжелательными европейцами, и выражаю сожаление послу Клоделю, что его произведение отвергнуто недалёкими японцами.
