В то время мы группировались вокруг нашего журнала «Синситё». Единственным среди нас, кто печатался и в других журналах, кроме «Синситё», был Кумэ Macao. Неожиданно из редакции журнала «Кибо» пришло письмо в мой адрес. В письме меня просили прислать новеллу для пятого номера и спрашивали, позволяют ли мне обстоятельства выполнить просьбу. Я, разумеется, охотно согласился.
Не прошло и недели, как я отправил в редакцию журнала «Кибо» новеллу «Вошь». И стал ждать, когда придёт гонорар. Даже представить себе невозможно состояние человека, не имеющего опыта литературного подёнщика, который ожидает свой первый гонорар. Если прибегнуть к некоторой гиперболе, я ждал дня, когда придёт денежный перевод, как Мититосэ ждала Наодзамурая.
Гонорар всё не приходил. Мы с Кумэ Macao много раз обсуждали, сколько журнал заплатит мне за новеллу.
– По иене за страницу, думаю, заплатит. Выходит, за двенадцать страниц ты получишь двенадцать иен, правильно? Нет. По полторы иены заплатят наверняка, – предположил Кумэ.
После его слов мне стало казаться, что я и в самом деле получу по полторы иены за страницу.
– Если получишь по полторы иены, с тебя восемь иен на угощение.
Я обещал устроить угощение.
– Даже получив по иене, ты обязан дать пять иен на угощение, – сказал Кумэ.
Я такой обязанности не признавал, но поделиться какими-то пятью иенами особых возражений у меня не было.
Наконец вышел пятый номер «Кибо», я сразу же получил гонорар и, положив деньги за пазуху, пошёл к Кумэ.
– Сколько заплатили? По иене? По полторы? – нетерпеливо, будто это касалось его непосредственно, спросил, глядя мне в лицо, Кумэ.
Ничего не отвечая, я вынул бланк перевода и показал ему. Как это ни жестоко, там значилось: «Три иены шестьдесят сэнов».
– По тридцать сэнов? По тридцать сэнов за страницу – это же ужасно.
У Кумэ было сочувствующее лицо. Я насупился. Но тут же мы оба улыбнулись. У Кумэ была горькая улыбка, у меня – натянутая.
– Тридцать сэнов – это, наверное, то, что осталось после вычета платы за дружбу. От одной иены пятидесяти сэнов отнимем тридцать сэнов – получится одна иена двадцать сэнов; да, это уж слишком высокая плата за дружбу.
С этими словами Кумэ вернул мне перевод, но теперь уже не говорил ни о каком угощении, как в прошлый раз.
Гость. По мнению господина Кикути Кана, в случае если нашей жизни угрожает опасность, как это было во время недавнего Великого землетрясения, всё вокруг, в том числе и искусство, перестаёт существовать. Нам недосуг. Пока есть жизнь, есть и надежда, так что, заткнув за пояс подол, мы всеми силами боремся за неё. Это на самом деле так?
Хозяин. Это на самом деле так.
Гость. Это относится и к мастерам искусств? Например, к писателям, художникам…
Хозяин. Казалось бы, мастер думает об искусстве гораздо серьёзнее, чем дилетант. Но если вдуматься, они друг друга стоят. Сейчас вряд ли найдётся герой, у которого появится желание описать пламя, бушующее перед его носом.
Гость. Но ведь в старые времена самурай, раньше чем вспороть живот, читал своё предсмертное стихотворение.
Хозяин. Делал он это только для того, чтобы прославить себя. Осознанный художественный импульс – дело совсем другое.
Гость. Неужели наш художественный импульс, столкнувшись с критической ситуацией, исчезнет полностью?
Хозяин. Нет, полностью не исчезнет. Действительно, послушай хотя бы людей, потерпевших бедствие. Художественных произведений появляется больше, чем можно было предположить. Начать с того, что для художественного выражения необходимо художественное впечатление. Таким образом, подсознательно эти люди настраивают себя на художественный лад – в этом всё дело.
Гость
Хозяин. Нет, всё не так просто. Лишь подсознательный художественный импульс в критический для человека момент совершает последний взлёт. Ты вспомнил о предсмертном стихотворении, но ведь смерть в бою самурая в старые времена в большинстве случаев можно рассматривать как проявление драматического или артистического импульса, – в общем, как некую театральность – ты согласен?
Гость. Следовательно, художественный импульс существовал во все времена?
Хозяин. Да, подсознательный художественный импульс. Но я не думаю, что может существовать осознанный художественный импульс, несмотря на то что пламя бушует перед носом…
Гость. Ты уже это говорил. Выходит, ты полностью согласен с господином Кикути Каном?
Хозяин. Только в том, что не может существовать. Но ведь господин Кикути Кан говорит, что это грустно. Я же считаю, что хотя это и грустно, но скорее совершенно естественно.
Гость. Почему?
Хозяин. Без всяких «почему?». Зная, что, пока есть желание, есть и надежда, человек забывает обо всём остальном, почему же он не должен забыть и об искусстве? Я имею в виду не только Великое землетрясение. Когда нужно по малой нужде, и Рембрандт, и Гёте забывали об искусстве, но от этого у них не возникало желания пренебрегать им вообще.
