Она выжидающе поворачивается к нам с Лиан.
Я чувствую, как во мне что-то бурлит, по мере нашего приближения к возвышению. Как-то мама сказала мне, если обнаружится, что кто-то умер от рук шеннон-ши, имя убийцы навсегда будет вычеркнуто из «Книги чая». Она умерла от яда, созданного одним из нас, кем-то, кто якобы шел по пути шеннон. И кому-то во дворце об этом известно.
Эта ледяная мысль – единственное, что удерживает мои руки, когда я готовлюсь совершить жестокий поступок.
– Прости меня, Пэн-Чжи, – шепчу я птице, когда заношу ее клетку в вольер. Она беззаботно щебечет мне, не представляя участи, которая вот-вот ее постигнет. Я закрываю дверь и смотрю, как она осторожно выпрыгивает из клетки.
Я беру тяжелый и прохладный чайник. Обхватываю пальцами мягкую печать, открываю крышку и смотрю на джинкан, сидящую внизу. Такое маленькое неестественное создание. Я поднимаю ее и кладу в миску. Лиан передает мне кувшин с водой, которую я тонкой струей выливаю на джинкан. Золотой шелкопряд поднимается, а затем опускается, поглощая воду и высвобождая свою сущность.
Я придвигаю миску в ограждение с Пэн-Чжи. Теперь, когда она привыкла к моему присутствию, птица немедля прыгает вперед, чтобы изучить содержимое миски. Ее доверие усугубляет ситуацию, когда я наблюдаю за тем, как она пробует воду. На мгновение я уж было понадеялась на то, что она не такая умная, как говорила Старейшина Го, – она просто увидит воду и вдоволь напьется. Но, кажется, Пэн-Чжи осознает опасность, которая содержится внутри, и без всякого интереса улетает от миски.
На подносе на моем столе всего три предмета. Нож. Брикет чая. Чаша.
Взяв брикет чая, я вдыхаю его аромат. Чайные листья, оставленные для брожения в темноте и спрессованные вместе, формируют брикет размером с мою ладонь. Легко перевозить, удобно хранить.
Воспользовавшись тонким лезвием, я отрезаю кусок чая и кладу его в чашу, чтобы он настоялся. На дне чаши лежат листья копытня. Лиан выходит вперед с тяжелым чайником в руках, вода уже закипела. Когда она наливает воду в чашу, раздается яростное шипение. Мне нужно, чтобы получившийся чай был сильным и мощным, чтобы я могла использовать его в качестве оружия.
Прямо как шеннон-ши, который убил мою маму.
Я закрываю глаза, обеими руками поднимаю чашу и подношу ее к губам.
Шао заколдовал джинкан, преобразив в нечто другое, проделал эдакий трюк с чувствами. Я, в свою очередь, использую магию прямо на пийе.
Чай на вкус густой и тяжелый, жидкость оставляет налет на языке. Магия быстро пробуждается, призванная к своей цели. Отец использует копытень, чтобы прочищать горло и носовые проходы, обеспечивая тем самым циркуляцию тепла. Но шеннон-ши используют его для другой цели, а именно – достучаться до разума, обеспечив силу хитроумного убеждения. Я кладу в ладонь перо, принадлежавшее Пэн-Чжи. Я заранее достала его из ее клетки.
«Прошу, – я посылаю мольбу богине. – Вы уже помогали мне прежде. Сделайте это снова, хотя я прекрасно понимаю, что оказываю ужасное влияние, которое идет вразрез с вашими принципами».
Следуя за магическими нитями, я выхожу из собственного тела, представляя, как мои руки тянутся к пийе, и ласково зову ее по имени. Птица поднимает голову, словно видит, что я приближаюсь, хотя я знаю, что со стороны я стою с закрытыми глазами и слегка шевелю губами.
Пэн-Чжи склоняет голову набок, ее мысли простые и непонимающие. Ей знакомы только обыденные вещи в пределах Ханься, в ее вольере, увитом стелющимися бегониями и плющом, ей чужда свобода открытого неба. Она хорошо знакома с голодом и жаждой, и ей прекрасно известно то, что может причинить ей боль.
– Ты хочешь пить, – шепчу я пийе, борясь с этим нехорошим чувством. – Ты уже очень давно хочешь пить. Ты провела несколько дней без воды.
Птица издает пронзительный крик, когда дискомфорт закрадывается в ее разум, щупальца моей магии вползают внутрь, чтобы завладеть птицей. Я чувствую неладное на каждом своем шагу, и, когда вызываю жажду у птицы, это чувство отражается и во мне самой; мои губы трескаются, а во рту становится сухо.
Я нахожу внутри себя нежное пятнышко, которое вобрало в себя каждое чувство обиды, каждую горькую мысль, которая была у меня с тех пор, как канцлер раскрыл один из компонентов яда и рассказал, что Кан все это время лгал мне. Эта магия, темная и искушающая, взывает меня использовать ее против других, чтобы они смогли почувствовать ту же боль, что испытала я.
В мое горло словно вонзаются иглы, оно отчаянно нуждается во влаге. Пийя пытается подняться и убежать от влияния магии, но ей удается сделать лишь несколько взмахов крыльями, и она тут же падает.
– Пей, – уговариваю я ее, подводя к яду.
Делая нерешительные шатающиеся шажки, птица сворачивает к чаше с водой. Она разрывается между выживанием и болезнью, между жизнью и смертью. Пийя борется против всего, чему ее учили, и в конце концов терпит поражение.
Она опускает голову и пьет, пока не напивается.
Я отшатываюсь назад. Лиан ловит меня, когда связь между мной и Пэн-Чжи разрывается и птица теряет сознание.
