– Это уже восьмая ночь, – я постаралась объяснить Сюаньлину то, что имела в виду. – Я вижу, как сильно вы загружены государственными делами. Если наложницы начнут злиться и негодовать, последствия будут такими же разрушительными, как после пожара. Вам это доставит лишние хлопоты. – Государь слушал меня внимательно и не перебивал. – Ваше Величество, если вы сделаете меня вашей единственной фавориткой и забудете про остальных, люди скажут про вас, что вы бездушный человек, который польстился на новое и забыл про старые отношения. – Я обеими руками вцепилась в его халат. Мне было трудно говорить, но я не останавливалась. – Я не хочу, чтобы у вас из-за меня были проблемы. Я этого не переживу. – В конце я не просто говорила, я уже умоляла его сквозь слезы.
Кажется, ветер на улице усилился. Он с легкостью приподнимал плотную ткань, закрывающую окна, а потом, подобно бестелесной руке, проникал внутрь, теребил тяжелые занавески и заставлял огоньки свечей плясать. Судя по его выражению лица, Сюаньлин задумался над моими словами, но еще не принял решения. Я же, пока ждала его ответа, немного замерзла, потому что мои ноги оказались неприкрыты одеялом.
Император крепко меня обнял, вынуждая прижаться щекой к его ключице, и обхватил своими ногами мои. Мне сразу стало теплее. Он закрыл глаза и произнес только два слова:
– Я понял.
Я тоже прикрыла глаза. Мне больше нечего было сказать.
Следующим вечером Сюаньлин не стал вызывать меня к себе. Утром Сяо Юнь отправился разузнать новости и, вернувшись, рассказал, что император навестил наложницу Цюэ, с которой давно не делил ложе. И именно у нее он и заночевал. Для меня это было неожиданно, но я вздохнула с облегчением, узнав, что император выбрал другую.
Уже восьмую ночь подряд я проводила в одиночестве во дворце Танли. Я чувствовала, что мы с императором отдаляемся друг от друга. Все эти ночи я очень плохо спала. В моей душе зияла огромная дыра, и это было очень неприятное ощущение. Наложница Цюэ давно не видела государя. Она, наверное, была очень счастлива, когда он пришел к ней. Как мне теперь вернуть его внимание?
Я грустно вздохнула и взяла в руки цитру сапфирового цвета. У нее были настолько мягкие струны, что казалось, будто они сделаны из шелка. Мои пальцы с легкостью скользили по струнам, извлекая из них несложную мелодию, струящуюся подобно горному потоку. Я недолго думала над тем, что именно сыграть. Пальцы сами начали выводить мелодию «Песни об обиде» [94].
«Когда вошла я во дворец Хань, было мне пятнадцать лет. Я была юна и красива, я смеялась и краснела. Государь выбрал меня, и мы возлегли вместе за золотой ширмой. Мы разделили с ним подушку, он одарил меня одеждами, мы любили друг друга под звуки весеннего ветра. Разве знала императрица Чжао Фэйянь, что благосклонность превратится в ненависть? Из-за долгого беспокойства черные волосы покрываются слоем инея. Когда ты разочарована, то все становится напрасным. Диких гусей меняют на вино, а с платьев для танцев исчезают изображения драконов. Я не могу выразить свою печаль словами, поэтому играю для государя на цитре. Сердце разбито и порваны струны. Душа по ночам переполнена скорбью».
Сколько эмоций было сокрыто в этой песне! Уже после нескольких пропетых строчек можно понять, что они наполнены ощущением приближающейся беды. Это песня-пророчество о несчастной судьбе красавицы из гарема. Мое сердце пронзила острая игла страха. Пальцы дрогнули, и мелодия исказилась.
«Песня об обиде»… Женщинам в гареме приходилось скрывать свою любовь и ненависть, что уж говорить о чувстве обиды. Наложницам было запрещено обижаться. Да и какая тут может быть обида, если я сама его к этому подтолкнула?
Мне понадобилось время, чтобы успокоиться и снова вернуться к песням. Я начала играть «Гора высока».
«Гора высока, и луна кажется такой маленькой. Она такая маленькая, но такая яркая. Тот, у кого мое сердце, сейчас далеко. Я не видела его всего день, но мне так одиноко».
Я несколько раз повторила один и тот же куплет. Неудивительно, что Лючжу не сдержала любопытства и спросила:
– Госпожа, а почему вы все время играете только первый куплет?
Я была полностью сосредоточена на струнах, поэтому даже не посмотрела на служанку.
– Потому что мне нравится только первый куплет [95], – равнодушно ответила я.
После моего ответа у Лючжу не осталось никаких вопросов. Она стояла молча и держала над цитрой обтянутый тканью фонарь. Пока я играла, рукава моего халата спускались все ближе к локтям, оголяя светлую кожу. Лунный свет, проникая сквозь оконную сетку, создавал на моих руках узор из бликов и теней, напоминавшие белоснежные цветы грушевого дерева, нежные и слегка блестящие. Только когда кончики пальцев начали болеть, я заметила, что они сильно покраснели.
