Когда они прибыли к устью Миссисипи, море было неспокойным. Шторм усиливался, и, когда «Тринидад» и флот, приплывший из Гаваны, убрали паруса, чтобы не сесть на риф, небо затянуло серым. В миле от последнего британского поста во Флориде офицеры велели детям спуститься на нижнюю палубу.
Агате уже доводилось видеть вооруженные столкновения. Но вот массового нападения на порт она никогда не видела. Она не знала, как поведет себя народ на причале при виде кораблей. Люди буквально бросали то, что было у них в руках, и бежали прочь, и не зря, ведь причалы находились в пределах досягаемости пушек флагманского корабля.
Несмотря на то что британцы, по-видимому, знали о предстоящем нападении, порт казался совершенно неподготовленным. Деревянные церкви выглядели мирными, над болотом вдали стелилась мягкая дымка. Поселенцы собрали собственные войска и войска союзников: неподалеку от города стоял индейский лагерь, и Агата видела, как их воины вскакивали на коней, чтобы сразиться с испанцами, но их было слишком мало. Всего несколько сотен. Столько людей было на одном только «Тринидаде», во всем флоте их было несколько тысяч.
Если бы вокруг царил хаос, возможно, ей было бы легче. Но с такого расстояния она видела геометрию плана сражения, силу расчета, стоявшего за грохотом шагов марширующих тысяч солдат. Их форма была ярко-белой. Безукоризненно чистой.
Все говорили, что корабли должны были лишь перевозить войска и высаживать на берег на некотором расстоянии от порта, но они начали обстреливать город. Один из офицеров сказал, что нужно выдавить несколько жалких британских кораблей из гавани. Агата видела, как люди разлетались на куски, и, несмотря на то, что это происходило прямо у нее на глазах, не могла до конца в это поверить. Цепные ядра предназначались для того, чтобы пробивать корпус корабля, они не должны были стрелять в людей.
Обстрел сровнял гавань с землей. Взорвался склад – по-видимому, пороховой, поскольку небо озарила страшная серебристая вспышка. Но Агата этого даже не слышала, потому что грохот орудий вблизи мог бы заглушить голос самого Бога.
Пушки перестали стрелять лишь тогда, когда войска достигли города. Она навсегда запомнила звук, предвещающий приближение солдат. Дело было в том, как смеялись некоторые из них: истерически, слишком высоко. Агата обрадовалась, когда сквозь их ряды прорвался индейский всадник. Это был самый красивый мужчина, которого ей доводилось видеть. Но потом кто-то за волосы стащил его с лошади, и шестеро мужчин разорвали его на куски. Почерневшая от дыма лошадь рванулась прочь и заметалась.
Потом Агата пошла на батарейную палубу искать Миссури. Брат подбежал и обнял ее, а затем в панике спросил, цела ли она. Она не сразу поняла, что Миссури имеет в виду, но потом увидела, что вся покрыта чужой кровью; хотя портовых пушек было мало, они находились близко. Агата заверила его, что все хорошо, и снова прижала к себе. Палубу все еще наводнял запах пороха и дым, от которого резало глаза. Теперь, когда все закончилось, на лицах артиллеристов было написано облегчение. Повсюду сновали «пороховые мартышки»[7] с ведрами воды, которые они опрокидывали на пушки. Металл шипел, и по дулам бежали кипящие пузырьки, которые затем превращались в клубы пара.
Агата тоже должна была испытывать облегчение. Но она могла думать лишь о том, что слова, которые она прежде сказала Миссури, были ошибкой. Война закончится не скоро. Нельзя устроить такую бойню и ждать, что об этом просто забудут. Хорошо еще, если британцы после этого не разгромят весь Кадис.
Будь брат шумным и агрессивным, она, возможно, не волновалась бы, но он таким не был. Миссури был спокоен и улыбчив. Он должен был вырасти благородным и великодушным. Он бы колебался даже под дулом пистолета, потому что ему было бы жаль человека, который держит оружие. Врожденная доброта Миссури оказалась бы сильнее инстинкта самосохранения. Он бы замешкался, и его бы застрелили.
Агата с трудом сглотнула и почувствовала во рту вкус песка.
– Мис, пойдем со мной на палубу.
Он посмотрел на нее снизу вверх со своей обычной серьезностью.
– А это не запрещено?
– Все в порядке, ты никому не помешаешь, – сказала Агата, ненавидя себя за то, что собиралась сделать.
Пушки уже не стреляли, но бойня в порту продолжалась. Солдаты оставались там, стреляя в любого, кто к ним приближался, и обыскивая дома. Она подвела Миссури к борту.
Тот напрягся и попытался отвернуться. Когда Агата схватила его за локоть, чтобы удержать на месте, он подался вперед и оперся на предплечья. Она заставила его выпрямиться, с пугающей ясностью понимая, что если потянет слишком сильно, то сломает ему руку. Миссури был совсем маленьким.
– Ты должен видеть, что происходит, – сказала она. – Если ты не узнаешь об этом до того, как тебе придется с этим столкнуться, то тебя это раздавит. И тебя тут же убьют.
С причала донесся крик.
