– Боюсь, нам пора отправляться, – с улыбкой сказал Миссури.
Эрнандес театрально вздохнул, но отдал ему честь и снова нырнул внутрь. Агата заколебалась: чтобы перебраться обратно, нужно было прыгать вверх. Миссури сам перешагнул через борт и втащил ее на палубу. Оглянувшись, Агата увидела, каким жалким было это расстояние. Корпуса двух кораблей почти соприкасались.
– Спасибо, – запинаясь, сказала она.
– Капитан! – взволнованно крикнул кто-то.
– Капитан? – потрясенно повторила Агата.
– Только что получил это звание, – объяснил брат, а затем пожал ей руку. – Отличная работа, – сказал он так, словно она была одним из офицеров, и направился к ступенькам квартердека. На него бросился какой-то мужчина и стал кричать ему в лицо о своей жене и детях, тыча ножом прямо ему в глаз. Миссури выстрелил мужчине в голову.
Агата стояла неподвижно, гадая, напишут ли об этом событии хотя бы в сноске к энциклопедической статье. Вероятно, нет. Маленькое осмысленное убийство в ряду всех прочих убийств не заслуживало упоминания, тем более сейчас, когда начинался дождь, и не просто дождь, а сильный, жалящий дождь, струи которого рикошетом отскакивали от палубы.
Миссури даже не остановился. Он просто продолжил подниматься по лестнице на квартердек.
У нее возникло неприятное ощущение, что он даже не осознавал, что делает. Позже брат, возможно, посмотрит на свой пистолет и задумается, куда делась пуля, но не сумеет вспомнить, в чью голову она попала.
Когда в лестницу квартердека угодил выстрел, Миссури обдало огнем с одной стороны и отбросило к перилам. Она видела, как другие офицеры застыли – все они были почти детьми и, похоже, поверили, что капитан мертв, в первые секунды и Агата думала так же, – но затем он поднялся на четвереньки и велел им возвращаться к работе: «Спасибо, господа». Его одежда все еще горела.
Ей удалось затащить его в каюту. По крайней мере, брат был меньше нее, она могла его поднять. Порывшись в шкафчике с алкоголем, Агата налила стакан рома и сунула ему в руку, а затем начала искать, чем бы промыть ожоги. Все в комнате было разбито: посуда, мебель, даже окна. Холодный морской воздух и дождь врывались внутрь. Сквозь столбы дыма просвистел цепной снаряд, и из порта донесся странный звенящий звук. Это были крики толпы, но теперь они отдалялись. Другие побитые английские корабли медленно проплывали мимо, борясь с ветром в попытках выбраться в открытое море.
– Нужно о тебе позаботиться, – сказала Агата. Она смотрела на его ключицу. Если он не умрет от инфекции, это будет чудом. – Извини, но придется использовать соленую воду. Она должна быть чистой, или…
– Агата! Не думай обо мне! – перебил Миссури срывающимся голосом. – Пожалуйста. Там внизу люди, которым оторвало ноги.
– Хорошо, – мягко сказала она. Его била дрожь. Это был шок. – Куда мы плывем? – спросила она, чтобы попытаться его отвлечь. Пока шок служил обезболивающим, но как только он успокоится, то почувствует боль, по-настоящему почувствует ее, и никто из этих мальчиков-офицеров не будет знать, что делать, услышав крик своего капитана. Если ей удастся напоить его, будет легче. Агата взглянула на дверь. Мальчики бегали по палубе, уже немного угомонившись. Миссури тоже наблюдал за ними.
– В Эдинбург, – сказал он, снова обретя самообладание. – Замок достаточно хорошо укреплен, чтобы защитить короля.
– В Эдинбург… но почему не в Ньюкасл или…
– Французы… – Миссури слегка покачал головой. Он был на грани обморока. И все еще не проронил ни звука по поводу ожогов.
Агата снова наполнила его стакан. По крайней мере первую порцию он выпил.
– Полагаю, Джема ты не видел?
– Нет, – сказал Миссури, впервые дрогнув. Он сжал зубы, его плечи задрожали, и Агата с ужасом поняла, что брат изо всех сил сдерживает слезы.
Любой нормальный человек бросил бы все и обнял его, чтобы утешить.
Но Агату захлестнуло отвращение. Ее охватило инстинктивное желание дать ему пощечину и закричать, чтобы он не смел этого делать, если не хочет, чтобы его подстрелили, ведь когда ты теряешь самообладание и способность мыслить трезво, тебе не жить. Но на самом деле отвращение у нее вызывали не слезы. А любое всепоглощающее чувство, любое чувство, которое оказывалось сильнее разума, и сейчас она испытывала к себе такое же отвращение, как и к брату. Это напоминало рак, но только вместо костей он разъедал ее сердце, сначала сделав ее хладнокровной, потом холодной, а затем и жестокой.
Агата не знала, что он настолько разъел ее сердце.
– Возьми себя в руки, и давай покончим с этим, – только и смогла она сказать, хотя и понимала, что этого явно недостаточно и что именно поэтому Миссури мог выстрелить кому-то в голову, сам того не заметив.
Брат улыбнулся, как будто она сказала ему что-то доброе. Сидя у расколошмаченных окон, сам расколошмаченный в клочья, он был похож на одного из тех древних святых, которые перебили бы весь Иерусалим ради возможности попасть в рай.
– Я люблю тебя.
