Он усадил гостя напротив книжного стола, заваленного рукописями, и разгладил дрожащими от нетерпения пальцами первый лист врученной ему кипы. – Вы можете не рассказывать мне ничего, я обо всем наслышан. Вы родом из Випитено, великого и славного города. Вся жизнь без колебаний отдана службе на таможне. И тайно от всех, день за днем, ночь за ночью, слагались эти страницы, осененные духом поэзии. Поэзия… Ею опалена была юность Сапфо, ею же взлелеяны гётевские седины… Древние греки называли именем «фармак» как яды, так и лекарства. Разумеется, мы прочитаем его, это ваше создание, прочитаем и перечитаем, у нас в заводе как минимум три предварительные рецензии, одна внутренняя и две выполняемые нашими консультантами. Они выполняются анонимно, увы, иначе нельзя, дело идет о слишком известных в обществе людях. «Мануций» не публикует, так сказать, книг, пока не убедится в абсолютной их качественности. А качественность, вам это известно, конечно же, лучше чем мне, это нечто неощутимое, неуловимое, ощущаемое шестым чувством. Зачастую книга бывает несвободна от несовершенств, от шероховатостей, Бальзак тоже писал плохо, могли бы сказать вы, и были бы правы! Но господи боже мой, идея, ритм, стиль, в этом-то ошибиться невозможно! Я знаю, вы можете не говорить мне ничего! Бросив один только взгляд на самое начало этих страниц, я уже почувствовал, что тут витает это самое нечто. Однако я не хотел бы судить самовластно, невзирая на то, что зачастую – о, знали бы вы, насколько часто! – внутренние рецензии бывали не слишком хвалебными. Но я стоял на своем, потому что невозможно решать судьбу автора, не звеня, так сказать, одной с ним струною. Вот например, скажем, я открываю эту рукопись и взгляд мой касается строки «как осень, лебедь отощалый». Прекрасно, я не хочу знать, каково все остальное, мне достаточно этого образа, очень часто хватает только этого – экстаз, восхищение, а затем… Cela dit, мой дорогой друг, черт побери, если бы удавалось делать то, чего мы хотим! Но, к сожалению, издательства – такие же промышленные предприятия, как и прочие. Более благородные, нежели прочие. И тем не менее промышленные. А известно ли вам, во сколько обходится в наше время одна только печать? А бумага? Откройте, посмотрите в сегодняшней газете, насколько поднялась на сегодняшнее утро учетная ставка на Уолл-стрит. Вы хотите сказать, что это не имеет к нам непосредственного отношения? Представьте же себе, что имеет! И самое непосредственное! Вам известно, что теперь они облагают налогом даже складированную продукцию? Что если что-то не продается, они облагают налогом остатки? Я плачу даже за неуспех, оплачиваю голгофу каждого гения, не понятого филистерами. Вот эта папиросная бумага… с вашей стороны на редкость изысканно, позвольте заметить, это просто находка – отпечатать текст на столь тонкой и прозрачной бумаге, чувствуется настоящий, так сказать, поэт, бездарный нахал использовал бы высокосортную, чтобы пустить пыль в глаза и отвлечь внимание души. Нет, перед нами совсем другой случай! Это – настоящая поэзия, от сердца идущая! О, слова тяжелы как камни, они способны перевесить любую вещь в мире! О, эта папиросная бумага в конечном счете обойдется мне как банкнотная!
Тут зазвонил телефон. В дальнейшем я уже знал, что на этом этапе господин Гарамон нажимает на подстольную пупочку и госпожа Грация приводит в действие немую линию.
– Дорогой маэстро! Как? Изумительная новость! Настоящий праздник! Вашу новую книгу сочли событием сезона! Ну конечно, и наш издательский дом «Мануций» счастлив, польщен, скажу сильнее – рад иметь вас в числе постоянных авторов! Вы видели, как отзываются газеты о вашей последней эпической поэме. Она достойна Нобелевской премии. Как жаль, что вы опередили свое время. Мы с трудом распродали три тысячи экземпляров…
Коммендатор Де Губернатис побелел: три тысячи экземпляров в его представлении оставались недостижимым, не мечтанным даже рубежом.
– …и не перекрыли стоимости производства. Приходите, загляните к нам, посмотрите, сколько народу работает у меня в редакции. В наше время, чтобы окупить книжку, требуется продавать не менее десяти тысяч экземпляров. К счастью, многие из наших книг продаются гораздо шире. Однако существуют писатели, как бы это выразиться, инакого профиля. Бальзак был великий талант и продавал свои книги как пирожки. Пруст был не менее великий талант, а печатался за собственный счет. Вы попадете в школьные хрестоматии, но не в станционные киоски. С Джойсом вышла та же самая история, что он публиковался за собственный счет, как Пруст. Таких книжек, как ваша, я могу позволить себе одну-единственную за два или три года. Теперь мне потребуются новых три года… – последовала затяжная пауза. На лице Гарамона обозначилось горестное смущение.
– Как? За ваш собственный счет? Нет, нет, расход не так велик, цифру можно свести до минимума… Нет, дело в другом, в «Мануции» это не принято… Конечно, как вы могли бы сказать, и Джойс с Прустом тоже… Понимаю, понимаю…
