– Ну он же не Мальро. Речь шла не о фасадах, о канализации. Забавно, не правда ли? Этот господин проектировал апельсиновые и померанцевые символические аллеи для императоров. Но что его в действительности интересовало – были парижские подземелья. В те времена в Париже централизованной канализации не существовало. Было странное сочетание: канавы поверху, а в глубине скрытые туннели, о которых известно было мало или ничего. Римляне с самых республиканских времен досконально знали свою клоаку, а парижане через тысячу пятьсот лет так и не ведали, что происходит у них под ногами. Де Каус принял предложение короля, потому что хотел узнать о подземельях побольше. Что же его интересовало, как думаете? Не стало Кауса, тогда Кольбер велел расчистить крытую канализацию. Это был, разумеется, предлог. Заметьте, что это была историческая эпоха Железной Маски. Кольбер нагнал в подземелья галерников. Но те поплыли среди нечистот, и вынырнули прямо в воды Сены, и удалились на первой подвернувшейся лодке. Никто не решился ловить тошнотворных существ, окруженных облаками мух… Тогда Кольбер назначил постовых жандармов на все спуски из канав в реку, и другие каторжники умерли в сточных водах. За три столетия в Париже было покрыто только три километра канав. Но наступил восемнадцатый век, и привели в порядок двадцать шесть километров, как раз накануне революции. Что скажете на все это?
– О, неужели вы думаете, что…
– В это время к власти приходят новые люди. Они знают то, что людям прежним было неизвестно. Наполеон посылает отряды своих людей на прорыв в темноту, в клоаку извержений метрополиса. У кого хватило отваги работать на глубине в тот период, те понаходили немало… Кольца, золото, ожерелья, драгоценности, что только не валилось неведомо откуда в глубинные коридоры. У кого был крепкий желудок, глотали найденное, а выйдя, принимали слабительное – и становились богачами. И было обнаружено, что во многих домах имеется подземный переход, сообщающийся прямо с канализацией…
– Это что ж…
– В эпоху, когда принято было выплескивать за окна? А почему с самого того времени существуют канавы с боковым тротуаром для ходьбы, с вмурованными железными кольцами, за которые можно ухватиться? Эти дорожки назывались «tapis francs», и по ним блатная братия – la pègre, как она тогда именовалась, – сбегалась на тайные совещания в уверенности, что от полиции ничего не стоит смыться и вынырнуть в новом месте.
– Фельетон…
– Вот как? Кого вы покрываете, вы лично? При Наполеоне III барон Осман законом обязал все парижские здания обзавестись собственным накопителем и соорудить подземный отток из накопителя в коллектор… Два метра тридцать высотой, метр тридцать шириной. Представляете? Любой парижский дом имеет подземную привязку к канаве! А какова длина парижских канав на сегодняшний наш с вами день? Две тысячи километров. В различных слоях и на разных уровнях. Начало всему положил именно он. Тот, кто в Гейдельберге заведовал созданием этих садов.
– И что?
– Ну, вы, я вижу, не хотите говорить. Вам известно что-то, чего вы мне не сообщаете.
– Прошу, оставьте меня, тут поздно, мне пора на сбор… – и прозвучал поспешный топот шагов.
Я не понимал, к чему клонит Салон. Я обвел глазами помещение, оглядел ракушечные стены, дыру в углу, и мне показалось, что вот оно, подземелье, клоака. А сквозь дыру, должно быть, начинается сход в подземные капилляры, ведущие к центру земли, кишащие нибелунгами. Я зазяб. Направляясь к выходу, я расслышал последнюю фразу:
– Идемте. Начало сейчас. В секретной зале. Позовите остальных.
Это Златое Руно хранимо трехглавым Драконом, которого первая голова происходит из вод, вторая из земли и третья из воздуха. Необходимо, чтобы все три эти головы сходились в одном и том же Драконе, мощнейшем, который способен пожрать всех остальных Драконов.
Я отыскал своих и сказал Алье, что слышал разговоры о каком-то собрании.
– А, – отвечал Алье, – мы очень любопытны! Понимаю, понимаю. Если вы углубитесь в герметические тайны, захочется познать все. Ну что же, сегодня вечером намечена, насколько мне известно, инициация нового члена ордена Розы и Креста, Древнего и Принятого.
– Можно посмотреть? – спросил Гарамон.
