– Нельзя. Не следует. Не следовало бы. Но мы поступим как герои греческого мифа, которые смотрели, когда не следовало. И будем готовы к гневу богов. Я позволю вам бросить взгляд. – Он повел нас по лесенке в какой-то темный коридор, приподнял завесу, и через сквозной витраж мы смогли заглянуть в помещение, расположенное ниже и освещаемое пылающими жаровнями. Стены были задрапированы парчой, изукрашенной лилиями. У дальней стены высился трон под золоченым балдахином. По сторонам трона вырезанные из картона или пенопласта и установленные на треногах солнце и луна, довольно грубые поделки, облепленные золотой фольгой и серебряным станиолем. Но выглядело это эффектно, потому что и тот и другой символы блистали отраженными огнями очагов. Над балдахином свисала с потолка огромнейшая звезда, усыпанная драгоценными камнями (скорее всего стеклянными). На потолке голубой бархат с большими серебряными звездами.
Перед троном продолговатый стол, украшенный пальмовыми ветками, на столе меч и, наконец, перед столом чучело льва с разверстой пастью. В голове у льва, надо думать, имелась красная лампочка, потому что глаза зловеще алели и пасть дышала огнем. Не обошлось без господина Салона, подумал я. И начал понимать, на каких нестандартных клиентов намекал Салон в мюнхенском раскопе.
У стола находился Браманти, выряженный в багряную тунику и в зеленые расшитые бармы, в белый плащ с золотою бахромою, с драгоценным нагрудным крестом и на голове в чем-то вроде митры с белым и алым султаном. Пред Браманти, священным строем, группа в двадцать человек в багряных туниках, без всяких барм. Все имели на груди нечто позолоченное, смутно мне знакомое. Всплыла в памяти картина Возрождения, надменный габсбургский нос и пониже на холсте – такой же точно барашек с протянутыми ножками, подвешенный за талию. Имитация Золотого Руна.
Браманти что-то возвещал, грозно вскидывая руки, как при служении литании. Приспешники односложно отвечали. Потом Браманти занес меч и все выхватили из одежды стилеты, или бутафорские ножики, и взметнули их в воздух. Тут Алье опустил перед нами завесу. Мы и так видели чересчур много.
Мы удалились (со скоростью Фантомаса, откомментировал Диоталлеви, на удивление искушенный в извращениях современного мира) и вынырнули в саду, переводя дух.
Гарамон был в потрясении. – Но эти люди… масоны?
– О, – отвечал Алье, – что означает масоны? Эти люди – адепты рыцарского братства, которое восходит к розенкрейцерству, а опосредованно – к тамплиерству.
– А это разве не связано с масонством? – не утихал Гарамон.
– Если что-то с масонством и связано из того, что было вам явлено, то лишь постольку, поскольку и масонство и спектакль Браманти суть забавы для политиканов и состоятельных провинциалов. С самого первоначала масонство – жалкая спекуляция на тамплиерской идее. Сегодняшнее зрелище – карикатура карикатуры. Хотя, конечно, эти господа относятся к себе невероятно серьезно. Увы! Мир переполнен розенкрейцерцами и тамплиерцами вроде тех, которых вы видели сегодня. Не от них надлежит добиваться откровения, хотя среди них вполне можно встретить заслуживающего доверия инициата.
– Но в конце концов, – сказал Бельбо, сказал без иронии, без обычной остраненности, как будто вопрос затрагивал в нем нечто личное, – вы же с ними бываете. Кому вы верите… кому вы верили, простите, среди всех этих людей?
– Естественно, никому. Я похож на доверчивого человека? Я рассматриваю этих людей с холодностью, с пониманием, с интересом, как богослов наблюдает неаполитанскую толпу, которая неистовствует, ожидая разжижения крови святого Януария. Толпы свидетельствуют о некоей вере, о глубинной потребности. Богослов находится в гуще этих распаленных и слюноточивых, потому что может повстречать там святого, о котором неизвестно, носителя верховной истинности, способного однажды пролить свет обновления на тайну Пресвятой Троицы. Но Пресвятая Троица – это не святой Януарий.
Он был неописуем. Я не знал, какое определение к нему применимо: герметический скептицизм, литургический цинизм, высшее безверие, приводившее его к признанию любого предрасудка, им презираемого?
