Никакого доктора Вагнера не значилось. Значит, не семь, а семнадцать? А может, двадцать семь? Я высказал еще два-три предположения, пока не пришел в себя. Даже найдись подъезд, неужто можно думать вытащить доктора Вагнера из постели в такой час, чтобы рассказать ему мою новеллу? Я переместился сюда по той же самой причине, которая гнала меня от ворот Сен-Мартен до пляс де Вож. Я бежал. Сейчас я убежал из места, в которое убежал из Консерватория. Мне не психоаналитик требовался, а смирительная рубашка. Или лечение сном. Или Лия, чтобы зажала мне голову между грудью и подмышкой и пошептала, что все хорошо.
Я что искал, доктора Вагнера или авеню Элизе Реклю? Теперь мне припоминалось, что имя этого господина я уже встречал в обширных чтениях по Плану, и это был такой один в прошлом веке, автор не помню уж чего на тему о Земле, подземельях, вулканах, некто прикрывавшийся видимостью академической географии с тем, чтобы всовывать свой нос в проблематику Запредельного Мира. Словом, один из тех. Бежишь от них, а они опять за тобой. Потихонечку за несколько столетий заселили насквозь весь Париж. И остальные территории мира.
Надо возвращаться в гостиницу. Найду ли новое такси? Насколько я понимаю, меня завезло на крайнюю периферию. Я оборотился лицом к стороне горизонта, откуда исходило более яркое свечение. Туда и пойду. Там открытое небо. Сена?
Повернул за угол и увидел.
Увидел слева. Мог бы, впрочем, и раньше догадаться, что она где-то тут рядышком, в засаде, в этом городе, улицы которого возглашают недвусмысленную Весть, так что предупреждение имело место, и хуже для меня, если я своим умом не доехал.
Вон она рядышком, минеральная мегапаучиха, символ и орудие власти Тех. Мне бы бежать, но ноги так и несли меня прямиком к паутине, головой я работал снизу вверх – сверху вниз, потому что приблизился уже до такой степени, что в одном окоеме она не помещалась, я практически уже залез в ее внутренность, меня перерезали тысячи ее ребер, на меня повалились тысячи ее перетяжек, и если бы ей пришло в голову перемяться на лапах, она задавила бы меня единым шагом великанского детского конструктора.
Эйфелева башня. Я был в единственной точке городской черты, откуда она виднеется не издалека и не в профиль, не как милая колокольня над океанами крыш, забавная, вроде живописи Дюфи. Башня нависала надо мной, планировала на меня отвесно. Я ощущал направленность ее шила и обегал вокруг и подныривал в подножие постамента, в тесноту пространства между створами, рассматривал подколенки, сухожилия, скакательный сустав, живот и гениталии, скользил глазами по головокружительному кишечнику, по пищеводу и по бесконечной шее политехнической жирафы. Вся ажурная, она обладала способностью затемнять светлый воздух, окружавший ее повсюду, и, по мере того как я двигался, выявляла, из разнообразных перспектив, входы в кавернозные полости, сквозь которые можно было любоваться и общим планом, и средним планом, и передним планом темноты.
Теперь направо от Эйфелевой башни, пока еще невысоко над горизонтом, где-то на северо-востоке восходил полусерпик луны. В каких-то ракурсах Башня обрамляла собой полусерп, он становился оптической иллюзией, отблеском на одной из ее кривоватых граней. Но по мере моего хода плоскости меняли очертания, луна пропадала, пряталась за одну из железных лопаток, чудище заглатывало ее, измолачивало, пожирало, переводило в четвертое измерение.
А, тессеракт, четырехмерный куб. Теперь я видел через сетку движущиеся огоньки – красненький и белый. Они моргали. Это, конечно, самолет прямит свой лет до Руасси, Орли или не знаю уж которого аэропорта. Один шаг – исчезли огоньки за перепонкой, я остановился, начал ждать, чтобы вынырнули с другого боку, но они не вынырнули. У Башни имелось сто окошек, и все зыбучие, и каждое выходило на какой-то новый сегмент какого-то нового хронотопа. Ребра Башни обозначали неевклидовы складки, разрывали ткань космоса, предотвращали катастрофы, поворачивали вспять случай и перелистывали страницы параллельных миров.
Кто сказал, что этот шпиль Барахольной богоматери служил, чтобы подвесить Париж к потолку универсума? Ошибка! Он послужил, чтоб подвесить универсум к шилу шпиля Башни. Разумеется, иначе какой же она заместитель Маятника.
