Кабинет небольших пропорций, никакой кушетки. Окна открыты на Сену. Силуэт Эйфелевой башни. Доктор Вагнер встретил меня с профессиональной обходительностью. В сущности все верно, сказал я себе. Я ведь сейчас не его издатель, а пациент. Широким и радушным жестом он пригласил меня усесться напротив, с другой стороны стола, как сажают подчиненных в кабинете начальства. «Ну-с?» – сказавши это, он нажал на кнопку, вращающееся кресло крутнулось, доктор оказался ко мне спиною. Голова его поникла, руки, кажется, он сцепил на животе. Мне оставалось только высказываться.
И во мне прорвалось что-то. Разверзлись хляби. Хлынули речи. Все до донышка, с начала до конца. Все, что я думал тому назад два года и год тому назад, и что я думал о Бельбо, и что (как мне думалось) думал Бельбо. И все, что связано с Диоталлеви. И в особенности что случилось со всеми нами накануне, ночью святого Иоанна.
Вагнер ни разу не перебил меня, ни разу не поддакнул, не удивился. Можно было бы даже предположить, что он мирно проспал весь сеанс. В этом, по-видимому, состояла его методология. Я же говорил. Лечение речью.
Потом я замолк и стал ждать. Его речь, его ответ, его слово должны были спасти меня.
Вагнер медленно, медленно поднялся с кресла. Так и не глянув в мою сторону, он обошел письменный стол и стал у окна. И так стоял и смотрел через стекло, сцепив за спиною кисти, в глубокой задумчивости.
В молчании прошло десять-пятнадцать минут.
Потом, все так же продолжая стоять спиною, бесцветным, спокойным, увещевательным тоном он произнес:
– Monsieur, vous êtes fou[110].
И продолжал пребывать в неподвижности. И я тоже. Прошло еще пять минут, и я понял, что больше ничего не будет. Прием окончен.
Я вышел не прощаясь. Секретарша одарила меня широчайшей улыбкой. И я снова оказался на авеню Элизе Реклю.
Было одиннадцать. Я сложил свои вещи в гостинице и отправился в аэропорт, надеясь на удачу. Удачи не было. Пришлось прождать два часа. Тем временем я позвонил в Милан в «Гарамон», за счет абонента, потому что у меня не оставалось ни монеты. Ответила Гудрун. Реагировала она еще более тупо, чем обычно. Мне пришлось проорать три раза одно и то же, прежде чем она сказала уи, йес, что она готова платить.
Гудрун плакала. Диоталлеви умер в ночь с субботы на воскресенье, ночью, в двенадцать.
– И никто, никто из друзей не пришел попрощаться. Я только что с похорон. Что же это творится, господи! Даже господина Гарамона не было. Сказали, что он за границей. Только мы с Грацией, Лучано и какой-то господин весь в черном, борода, курчавые локоны и огромная шляпа, потусторонний тип. Непонятно откуда взялся. Вы-то куда делись, Казобон? И где Бельбо? Что вообще происходит?
Я пробормотал что-то невразумительное и повесил трубку. Меня уже вызывали по радио. Надо было срочно садиться в самолет.
Социальная теория заговора… есть результат ослабления референции к Богу и соответственно возникающего вопроса: «Кто на его месте?»
Полет мне пошел на пользу. Я не только отделался от Парижа, но и оторвался от подземного мира, и даже от наземного, от поверхности Земли. Небо и горы, даже летом покрытые снегом. Одиночество на высоте десяти тысяч метров и то чувство опьянения, которое обычно возникает в полете благодаря перепаду давления и незначительной турбуленции. Я подумал, что только в воздухе снова ощущаю твердую почву под ногами. И я решил подытожить ситуацию. Сначала перечислю пункт за пунктом в записной книжке, а потом закрою глаза, откинусь и обдумаю записанное.
Прежде всего я решил переписать неоспоримые очевидности.
Неопровержимо, что Диоталлеви умер. Мне об этом сообщила Гудрун. Гудрун всегда была и продолжает оставаться абсолютно непричастной к нашей истории. Она бы в ней ничего не поняла. И следовательно, она единственная говорит совершенно истинные вещи. Далее. Действительно Гарамона не было на месте в Милане. Конечно, он мог находиться где угодно, но тот факт, что в Милане его нет и не было в предыдущие дни, дает возможность предположить, что он находился в Париже, где я его и видел.
В то же время отсутствует и Бельбо.
Будем исходить из предположения, что виденное мною в субботу вечером в соборе Сен-Мартен-де-Шан происходило на самом деле. Может быть, не именно так, как это увиделось мне под наркотическим влиянием музыки и курений. Но, допустим, что-то происходило. Это как в истории Ампаро. Возвратившись домой, Ампаро вовсе не была уверена, что она действительно была одержима Помбой Жирой. Но она знала точно, что в павильоне умбанды побывала, и знала, что, будучи в павильоне, уверовала – или же повела себя так, как будто уверовала, – будто Помба Жира действительно ею овладела.
