Латинский квартал бурлил. Проходили какие-то оравы со знаменами. На Иль-де-Сите никого не пропускала полиция. Издалека доносились выстрелы. Видимо, так это смотрелось в шестьдесят восьмом. На уровне Сен-Шапель, надо думать, кончилась потасовка, в воздухе чуялся слезоточивый запах. Где-то невдалеке протарахтела очередь. Интересно, это студенты или правоблюстители. Люди вокруг меня припустились. Все мы забежали за какую-то решетку. Впереди встала шеренга полицейских. На улице совершалось рукоприкладство. Что за позор, стою тут с полысевшими буржуями, пережидаю революцию, дожили.
Потом я отыскал свободную дорогу, кружа по второстепенным улицам в районе бывшего Чрева Парижа, и пробился к рю Сен-Мартен. Консерваторий был открыт для публики. В белоснежном дворе на фасаде красовалась плита: «Консерваторий Науки и Техники, учрежденный согласно постановлению Конвента от 19 вандемьера года iii… в бывшем монастыре Сен-Мартен-де-Шан, основанном в одиннадцатом столетии». Все в обычном порядке, нормальное по воскресеньям оживление, нечувствительное к студенческому празднику свободы.
Я вошел – по воскресеньям пропускали бесплатно, – и все было в точности так, как вчера до пяти дня. Смотрители, посетители, Маятник свисал из привычной точки… Я стал искать следы того, что происходило накануне, но если это и происходило, кто-то постарался уничтожить все следы. Повторяю, если это происходило.
Не помню, как я провел остаток этого дня. Не помню даже, что я думал, блуждая по переулкам, вынуждаемый то и дело сворачивать в сторону, чтоб не оказаться в гуще драки. Позвонил в Милан. Для чего – не знаю. Пожав плечами, набрал номер Бельбо. Потом номер Лоренцы. Потом «Гарамон», где никого не могло быть в воскресенье. Я убеждал себя: если сегодняшняя ночь была сегодня, значит, все это произошло вчера. Но между позавчера до сегодня была непреодолимая бездна.
Ближе к вечеру я почувствовал голод. Хотелось покоя, чего-то хорошего. Возле Форума дез Аль я вошел в ресторан, манивший «свежей рыбой». Даже слишком. Меня усадили перед аквариумом. Мир в нем был до того ирреален, что лишь ухудшил мою неприкаянность. Ничто не случайно. Рыба смотрит астматическим исихастом, у которого скудеет вера и который винит Всевышнего за то, что тот недооделил универсум смыслом. Саваоф-Саваоф, отчего ты так лукав, что подзуживаешь меня веровать, будто тебя нету? Подобно гангрене, плоть распространяется по миру… Другая рыба очень похожа на Минни, длинные ресницы и ротик сердечком. Минни – невеста Микки-Мауса. Буду есть салат фоль с рыбой хэддок, мягкой, как филе ребенка. С медом и с перцем. Павликиане – передо мной. Вот рыба-планер, зависла среди кораллов, как аэроплан Бреге – широкие рукоплесканья чешуекрылого чудища, сто против одного, что она углядела свой зародыш гомункула, покинутый на донышке проколотого атанора, брошенного в мусорный бак напротив дома алхимика Николя Фламеля. За нею следом рыба тамплиер, облицованная чем-то черным, не теряет надежды отомстить Ноффо Деи. Она толкает астматичного паламиста, который держит курс, сосредоточенно и сердито, на Невыразимое. Отвожу взгляд от водной стихии и через улицу вижу вывеску другого ресторана, CHEZ R… У Розенкрейцера? У Рейхлина? У Розиспергиуса? У Рачковски-рагоцицароги? Знаки знаков знаков знаков…
Посмотрим. Единственный способ сбить с панталыку дьявола – заставить его поверить, будто ты не веришь. Незачем долго анализировать мой обратный бег по Парижу, видение Эйфелевой башни. По выходе из Консерватория, после того что я там видел или уверовал, что видел, любое городское зрелище любому показалось бы кошмаром. Это нормально. Но что же на самом деле я видел в Консерватории?
Мне было необходимо поговорить с доктором Вагнером. Не знаю почему, я был абсолютно убежден, что это панацея. Терапия рассказыванием.
Как мне удалось приблизить следующее утро? Кажется, я был в каком-то кинотеатре на «Даме из Шанхая» Орсона Уэллса. Когда дошло до сцены с зеркалами, я не выдержал и вышел. А может быть, и этого не было, может, и это я придумал.
Дожив до утра, в девять часов я позвонил доктору Вагнеру, пароль «Гарамон» помог пробить оборону секретарши. Доктор вроде бы помнил про меня. Выслушав поток убеждений о сугубой срочности, он сказал приходить немедленно, в девять тридцать, до начала приема. Очень любезно, человечно, подумалось мне.
Не исключено, что и визит к доктору Вагнеру мне привиделся. Секретарша заполнила на меня карточку, взяла гонорар вперед. К счастью, авиабилет у меня был в оба конца.
