Как ее только не обзывали. Одинокая Клизма. Пустой обелиск. Прославление Проволоки. Апофеоз устоя. Воздушный алтарь идолопоклонства. Пчела в сердцевине розы ветров, печальная как руина. Отвратительная великанша цвета ночи. Бесформенный символ бесполезной силы. Абсурдное чудо. Бессмысленная пирамида. Гитара, чернильница, телескоп. В литературе Башню именовали многословной, будто доклад министра, звали древним божеством и современным животным… Она была всем этим для поэтов, и многим иным была, и если бы я обладал шестым чувством Властелинов Мира, сейчас, когда я вляпался в самую середину голосовых связок, пораженных бугристой сыпью болтов и гаек, как полипами, я бы услышал, как она лепечет, хрипучая, музыку сфер; ведь Башня неустанно высасывает волны из сердцевинности полой Земли и перепасовывает их на все менгиры вселенной. Ризома заклепанных шарниров, цервикальный артроз, протез протеза – какой ужас! Где же я оказался? Теперь ради того, чтоб закинуть меня в пропасть, меня должны добросить до самого верху. Я возвращался из путешествия к центру Земли, еще весь во власти антигравитационного верчения антиподов.
Мы ничего не выдумали. Башня предстояла мне как неукоснительное подтверждение Плана. Но минуты текли, и с минуты на минуту она могла унюхать, что в ее сердце враг, шпион, лазутчик, пылинкой залетевший в механизм, которому она приходится и внешностью и мотором, нечувствительно надавивший на одну из перетяжек свинцового кружевца… и заглотать нарушителя, погрузить в одну из складок своего Ничто, перегрузить меня в Иное.
Если бы я еще хоть немного задержался в ее туннеле, ее страшные когти скрючились бы и захватили, и заострились бы резцами-клыками, и цапнули и слопали бы меня, а потом зверюга снова установилась бы сонно-стройно, как точилка для адских карандашей.
Еще один самолет. Этот не прилетал ниоткуда. Его породила сама Башня, как искру, проскочившую между позвонками скелета обсосанного мастодонта. Я глядел на ее фокусы, и они были бесконечны, как тот План, из которого она родилась. Если бы я мог побыть, без угрозы быть пожран, я понаблюдал бы за ее эволюциями, революциями, за медленным, микроскопическим разложением и сложением под холодными бризами земляных сквозняков. Может быть, Господа этого Мира умеют интерпретировать сквозняки в геомантическом свете? В неуловимых метаморфозах Башни они читают решающие вести, принимают невысказуемые поручения? Башня вращалась у меня над головой, отвертка Мистического Полюса. Нет, не так, она была неподвижна, намагниченная ось, а вокруг себя она крутила небесный свод. Головокружение было то же самое.
Как хорошо обороняется эта Башня, сказал я себе. Издалека дружелюбно подмигивает, но, если приближаешься, пробуешь пролезть, разведать ее тайну, она убивает тебя, оледеняет тебе кости, попросту демонстрируя бессмысленный ужас, из которого она создана. Теперь я знаю, что Бельбо умер и что План верен, потому что истинна Башня. Если я не сумею бежать, не убегу еще раз, я не смогу рассказать об этом никому.
А ведь надо пробить тревогу.
Шум. Что? Возвращаемся в реальность. Такси летит на сумасшедшем газу. Совершаю усилие, выскакиваю из магического круга, обретаю энергию, широко размахиваю руками, попадаю почти под колеса, потому что таксист тормозит только в последнюю секунду, как будто без всякой охоты. По пути он объясняет мне, что и ему возле Башни по ночам как-то неймется и он жмет на скорость, чтоб миновать поскорее. – Отчего? – спрашиваю его. – Потому что… потому что от нее не по себе, и все, мсье.
Очень скоро я уже в гостинице. Пришлось названивать долго, пока не проснулся портье. Я сказал себе: сейчас нужно спать. Остальное завтра. Принял кучу таблеток. Хватило бы для отравленья. Дальше не помню.
Die Narrheit hat ein grosses Zelt;
Es lagert bei ihr alle Welt,
Zumal wer Macht hat und viel Geld[109].
Я проснулся в два часа в полном обалдении, как после каталепсии. Я помнил абсолютно все, но не имел никакой уверенности в том, что то, что я помнил, правда. Первой моей идеей было побежать за газетой. Потом я сказал себе, что в любом случае, даже если бы рота репортеров оказалась в Консерватории сразу после событий, новости не успели бы выйти в сегодняшней утренней полосе.
И вдобавок Парижу было не до того в тот день. Я сразу же узнал от дежурного, как только спустился выпить кофе. Город волновался, многие станции метро не работали. Полиция в критических ситуациях вела себя жестко. Студентов было слишком много, и они перли на рожон.
Я нашел в телефонном справочнике телефон доктора Вагнера. Я даже попробовал позвонить, но, естественно, в воскресенье ему нечего было делать в студии. Как бы то ни было, я должен был вернуться в Консерваторий. В воскресенье, как известно, он открыт и после обеда.
