– Меня Бодоян узнать не мог – не видел никогда, а Акима видел на суде. Ну, Байер ради Акима горы свернет. Как и ради тебя. Он, по-моему, даже дышит ради вас, еще с тех давних времен, когда вы оба были полумладенцами, вступившими в бой со злом… Аня… – Олли резко повернулся ко мне. – Аня… Пожалуйста, не смотри на меня так… Мне больно от твоего такого взгляда. Ты на меня никогда еще так не смотрела и не надо начинать, прошу тебя. Я твою позицию знаю от и до, согласен с ней от и до, но и свое мнение тоже имею.
– А что ты хотел? Чтобы я сказала: «Ты мой герой?» – зло произнесла я. Он был прав, я действительно смотрела на него как никогда прежде. Мы сейчас оба словно заново узнавали друг друга. Тот ли это Орловский, с которым когда-то мы с братом вместе лихо катались на старом джипе по крутым ухабистым лесным дорогам под дикий грохот его любимой Iced Earth, пили шампанское, обливаясь и хохоча, потом купались в озере, прыгая с высокого скалистого берега в темную толщу воды? Тот ли это друг, который крепко держал меня за руку в коридоре морга в конце февраля, когда мы приехали на опознание? Я помню слезы в его глазах, когда он понял, что на каталке перед нами не Аким, не его мертвое тело. Я всегда знала, что при располагающей добродушной внешности Олли вовсе не плюшевый медвежонок. Добрая широкая душа – да, но в основании он кремень, порой резкий и крутой. И все же сейчас я видела еще одного Олли – чужого, незнакомого прежде. – Вы не боги! С чего вдруг вы решили, что вам, именно вам позволено решать чужие судьбы? Люди не в вашей юрисдикции. Каждому – свое.
– Возьми свое и отойди в сторону? – перебил он. – Что за позиция? И вообще, Аня, это же не люди, это твари! Ну скажи, разве Бодоян – человек? А Микрюк? А Сысоев? А Павлихин? А Терещенко? Разве это – люди?! – Он говорил все громче, заводясь. – Что сотворил Бодоян? Помнишь? Да помнишь, это невозможно забыть! Это на смертном одре в глубокой старости будешь вспоминать и содрогаться!
Мне было девятнадцать, когда Бодоян нашел и убил Кристину, свою бывшую невесту, которую мы прятали от него в одной из съемных квартир. Она сбежала от него после трех дней заточения в ванной, сумев вытащить запястье правой руки из стяжки, и пришла к нам, синяя от гематом и ссадин, с выбитыми зубами и сломанным носом. Отец нам денег не дал, и чтобы вылечить Кристину и привести ее в порядок, мы с братом продали свои самые ценные вещи: итальянскую куртку и новый мобильный телефон Акима и мой компьютер. Через три месяца Кристина снова стала собой – изящной красавицей с белокурыми локонами. Ей тоже было девятнадцать. Только мне потом исполнилось двадцать, а ей нет. Еще через месяц она лежала в морге – вся изрезанная и истыканная ножом. Эксперт насчитал сорок шесть ранений, семь из которых были смертельными.
После убийства Кристины Бодоян поехал к ней домой и зарезал ее дедушку, больного старика, передвигающегося с помощью ходунков.
Потом нам с братом пришлось пережить еще две насильственные смерти наших подопечных, но этот, первый случай потряс нас настолько, что мы всерьез хотели оставить идею об идеальном мире, закрыть тему навсегда и вернуться в обычную жизнь: институт – работа – семья – выезды на дачу – чтение – встречи с друзьями.
Отец отправил нас на неделю в Москву к своему школьному приятелю, который жил один в двухкомнатной квартире на окраине Серебряного Бора и с утра до вечера пропадал на работе. Стояла поздняя осень. Колкий холодный воздух пах палой листвой. Мы часами гуляли в парке, сидели на скамейке на берегу реки, в основном молча. Казалось, все уже сказано и новые слова будут лишними на фоне того, что произошло.
За день до нашего отъезда домой позвонил Байер: по вызову он ездил в больницу к старушке, избитой сыном-алкоголиком; после выписки деться ей некуда, надо решать вопрос. Мы вернулись и решили. «Поздно отступать», – сказал мне Аким, пока ехали в такси на вокзал. Я кивнула. Отступать было поздно уже после того, как начали, а сейчас тем более.
Бодояна поймали быстро. Он даже не думал скрываться, убийствами гордился, сидел в баре и рассказывал о них всем вокруг, пока кто-то не додумался позвонить в милицию.
– Бодоян, здоровенная мразь с золотой цепью на шее, воткнул в нее нож сорок шесть раз! Сорок шесть! В эту птичку хрупкую! А потом взял ключи из ее сумочки, поехал к ней домой и перерезал горло деду! Это ЧТО, Аня?! – Орловский уже орал. Лицо его покраснело. – Это КАК? А?! Разве это – человек?!
Я опустила голову.
– А потом самый гуманный суд в мире пожалел урода и дал ему шесть лет! И каким-то волшебным образом даже эти шесть лет ему скостили и выпустили уже через одиннадцать месяцев!
Олли замолчал, тяжело дыша. Руки его дрожали. Он сделал шаг к столу, плеснул портвейна в свой стакан, выпил залпом.
