– Я не мог тогда жить, понимаешь? Я каждую минуту чувствовал, как пепел Кристины стучит в мое сердце. Сходил в церковь. Батюшка мне про терновник и кипарис задвинул. Здо́рово, конечно, вот только в любом правиле есть исключения. И не всегда из терновника вырастет кипарис, и не всегда вместо крапивы возрастет мирт, хоть ты что делай. Я так ему и сказал тогда: «Некоторые чудовища никогда не станут людьми, а безнаказанность порождает беззаконие». Уехал на Алтай, давно собирался… Забился в крошечный дешевый номерок в гостиничке у подножья горы, пытался что-то сочинить типа «Шумит Катунь, идет волна…». И там тоже – не могу жить. Ну не-мо-гу… – Он помолчал. – Знаешь, какая фотография все эти годы стоит у меня перед глазами?
– Кристины с конкурса красоты?
Эту фотографию она носила в бумажнике, словно напоминание самой себе о том, какой она была всего лишь за год до встречи с Бодояном.
Олли отрицательно покачал головой.
– Фото ее дедушки из газеты. Тринадцатилетний мальчик в солдатской форме. Он же во время войны был сыном полка. На груди медаль. В руках автомат. Участвовал в боях, в том числе под Сталинградом. А через шестьдесят лет его убил выродок.
Олли подошел к перилам беседки, тяжело оперся на поручень обеими руками.
Сад едва слышно шелестел под слабым ветерком еще густыми кронами деревьев. Вокруг была такая оглушительная тишина, что на несколько мгновений мне показалось, будто мы перенеслись в другой мир, где нет никого, ни одной живой души, кроме нас. Тихо дышащий сад. Необозримая высь. В этой картине лишним был только дом: темная махина вгрызалась в небо своими грубыми пропорциями, поблескивая под заходящим солнцем сланцевой кровлей.
– Я тогда словно раздвоился. Внешне – был почти постоянно без движения, когда не спал и не работал – сидел в кресле, курил. А внутренне метался, как дикий зверь по тесной клетке. С единственным вопросом в голове: что делать? Вернулся домой – все в том же тумане. И вдруг Аким приехал. Я ему все и выложил. Оказалось, его те же мысли грызли. Грызли, как гризли…
– И вы вдвоем решили выследить Бодояна и избить его?
– Решили и сделали это. Уверен, что, когда он пришел в себя в больнице, его не осенила светлая мысль: «Надо жить правильно». Главный плюс был в том, что неправильно он уже просто не мог. Пойми…
Он оторвался от перил, приблизился ко мне, положил руку мне на плечо.
Я отстранилась.
– Еще и вдвоем на одного…
– Что значит «вдвоем на одного»? Это же была не драка. Это было… как сказать… и возмездие, и попытка убрать подонка из социума хотя бы на время. А так-то и мне, и Акиму не раз приходилось драться один на один. По молодости, конечно. Аня, послушай… Мы сделали это с Бодояном, да. И впоследствии повторили то же самое пару раз.
– Пару раз?!
– Ну, я сам – конкретно дважды. Аким был со мной только еще один раз, и то остался в машине. А в трех остальных случаях я уже нанимал более пригодных для таких дел субъектов.
– О, господи…
Олли подлил в свой стакан портвейна, прислонился спиной к опоре беседки.
– Как говорится, чем больше кулаки у добра, тем добро добрее. Что-то же надо было делать со всем этим непотребством, Аня. Ведь надо?
– Надо.
– Что?
«То, что можешь», – хотела сказать я и не сказала, потому что Орловский как раз и делал то, что мог.
– Я не знаю.
– Ты должна знать. Вы с Акимом создаете идеальный мир уже лет двадцать. Вы должны понимать все его правила и законы. Вас туда, – он поднял палец вверх, – уже пускают. Вам открыто то, что закрыто для других. Поэтому ты должна знать.
– Я – не – знаю, – медленно и отчетливо повторила я, чувствуя, как внутри меня поднимается жгучая волна злости. Прежде всего – на брата.
Одной рукой строя со мной идеальный мир, другой рукой он разрушал его с Орловским.
– Аня, мир жесток. Он прожует тебя и выплюнет, если ты не выставишь перед собой кулаки, причем лучше с кастетом на каждой руке. Пойми же, нельзя всю жизнь проходить в белых перчатках. Рано или поздно тебе придется их снять и вмазать сволочи по морде! Или ты позволишь ей и дальше уничтожать других, нормальных? Которые хотят просто жить – любить, слушать музыку, работать, валяться на пляже… Ты позволишь монстру уничтожать их? И их будущих детей заодно? И, кстати говоря, и тебя тоже? Потому что если ты промолчишь, это будет означать, что ты на его стороне!
– Не много ли на себя берешь?
– Это мое мнение, Аня, я его никому не навязываю. Я считаю так: каждый должен сделать свой выбор.
– Сражаться со злом его методами – это большая ошибка. Однажды оно утянет тебя за собой, сам не заметишь.
– А для чего человеку мозги? Умный поймет, где грань, через которую переступать нельзя.
– То есть ты считаешь, что вы с Акимом не переступили эту грань?
– Стояли прямо на ней, но не переступили.
– Опуститься до уровня этих существ разве не значит «переступить грань»?
