– Аня, мы делали то, что считали необходимым. Не более. Кто говорил: «Справедливость превыше всего»? Ты. Ты и Аким. Эта мантра ваша, про справедливость, не у меня одного в голове засела. А знаешь почему? Потому что это правда. Так и должно быть. Но нет и не будет. Парадокс? Никакого парадокса. Ответ прост: это… – Олли обвел рукой видимое пространство, – не идеальный мир. Это всего лишь планета, мы здесь рождаемся и умираем, а между этими двумя событиями проживаем свою короткую жизнь кто как может. Лично я пою, ем, пью хорошее вино и время от времени ненадолго влюбляюсь. Но мне этого мало. Я хочу внести свой вклад в построение чего-то очень важного, существенного.
– Ты это делаешь.
– Деньги? – Олли презрительно хмыкнул. – Это не то. Деньги – всего лишь бумага с водяными знаками, принятая в неидеальном мире как удобное средство взаимодействия в общем быту. Ну, обеспечиваю я через «Феникс» более-менее сносную жизнь паре бедолаг. Это слишком мизерный вклад. Да я и вкладом это не считаю. Если у меня есть деньги, мне нетрудно поделиться. Нет, Аня, я хочу иного. Я хочу вложиться по полной во что-то очень значимое, крутое. Силу свою хочу вложить, ум, душу, время, возможности. Все, что могу. И, думаю, справедливость – это как раз то, ради чего стоит жить.
– Олли, вы с Акимом совершили преступление, неужели ты не понимаешь?
– Ну, назови как хочешь…
Он поднял стакан, поболтал в нем портвейн, потом отпил глоток.
– Это Уголовный кодекс так называет ваше деяние, не я. А я назову безумием.
– А-а… – Олли махнул рукой. – Всё вокруг – безумие. В нем живем и сами понемногу сходим с ума.
– У меня ощущение, что я сплю и весь этот разговор мне только снится.
– Мне нечем тебя утешить, Аня. Ты в реальности. Мир рушится. Его уже не спасти. Если только Бог остановит нашу планету, летящую в пропасть.
– Это слишком мрачный взгляд на вещи.
– Это реалистичный взгляд на вещи. Обычно так и бывает – реализм и пессимизм идут в одном флаконе. Ты сама посмотри, что делается, Аня. Оглянись вокруг. Всмотрись. Вслушайся. Народ истерзан ценами, ипотеками, бедностью, засильем мигрантов, беззаконием. И, главное – безнадегой. Спроси меня – а где лучше?
– Не буду я спрашивать.
– Не спрашивай. Я все равно отвечу. Нигде. Везде так же хреново. А в основном так даже хуже. Монстр – злобный, жадный, безжалостный, лживый – уже даже ленится надеть маску демократии, так и ходит с кривой рожей. С одной стороны – этот монстр и сила, с другой – разумное меньшинство и бессилие. Больно, Аня… Абсурд все перевернул с ног на голову и теперь правит этим миром, как будто так и надо. А так не надо! Все нормальное, настоящее, правильное кончилось давно.
– Ты ошибаешься.
– Хорошо, если так. Но все же я уверен: это исход. Все нормальное кончилось. Ушло в прошлое. По моим прикидкам – гениальный финал Олимпиады-80 поставил точку.
– Ты тогда даже не родился.
– Ну и что? Я по телевизору видел. И потом, после этих трогательных слез и всеобщей любви, уже все медленно и неотвратимо катилось в ту самую глубокую… О-очень глубокую… И что ты предлагаешь, Аня? Что? Что мне делать, если я отчетливо вижу весь происходящий мрак?
– Это всего лишь пена, Олли.
– Ее некому сдуть, – мрачно сказал он.
– Со временем пена исчезнет сама по себе. На то она и пена.
– Если даже это случится, то не скоро. Не при нас уж точно. А по мне так более вероятен другой вариант: весь мир постепенно превратится в эту пену. В общем, мой взгляд из эпохи хаоса и идиотизма определенно очень пессимистичен.
– Олли, это просто очередной виток. Пройдет время – и снова все изменится, родятся пассионарии, двинут жизнь в нужную сторону…
– Шестая раса? Я в это верю. Но не верю, что это произойдет при мне. А я живу здесь и сейчас. И я сейчас хочу менять то, что неправильно – что несправедливо, глупо… Не могу я сидеть сложа руки и наблюдать за гибелью этого пусть неидеального, но когда-то вполне приличного мира! Я хочу что-то делать!
– Бить плохих людей, например?
– Это в прошлом. Я не горжусь этим. Но и не стыжусь. Я действовал, а не кипел негодованием на кухне. И остановил нескольких монстров, читай между строк – спас несколько жизней. А Аким…
– Что – Аким?
Орловский опустился на стул, жалобно скрипнувший под массой его большого тела.
– Я звонил, предлагал продолжить вместе со мной, но он каждый раз отвечал – «нет». Без объяснений. «Нет» – и все. И отключался.
– Когда это было последний раз?
Он пожал плечами:
– Давно. Больше десяти лет назад уж точно. Потом я уже не предлагал. Да и у самого как перегорело что-то внутри… Боль только осталась. Ну, тут уж что… Куда уже она денется…
Я почувствовала, что запал Олли прошел, он выдохся и не хочет продолжать разговор. Я тоже не хотела.
Мы долго сидели и молчали. Уже стемнело. Издалека доносился протяжный гудок поезда. В темно-синем небе мерцали звезды.
Я слушала тихий шорох листвы и вместо каких-то умных мыслей думала: где же мы тут похоронили Рыженьку? Вроде бы метрах в двух от беседки, справа. Или чуть дальше…
