– Я давно ждал… Хотел, чтобы это случилось. И одновременно боялся. У меня никого нет, кроме матери. Она – все, что у меня было в моей жизни, от и до, все. Больше никого рядом, никогда. Зато когда она была – о, это был такой огонь материнской любви… Самой настоящей, воспетой в поэмах. Рядом с ней мне было спокойно, я знал всегда, что мать меня из любой ямы вытащит, кого угодно зубами разорвет за меня. Пока хре́нова молния под названием инсульт не долбанула ее прямо в мозг… И все. Нету мамы. Есть знакомое лицо. Знакомые руки. Знакомые глаза. А больше ничего. Ни проблеска сознания, ни искры чувства… О ком же мне жалеть?
Жесткая усмешка пробежала по его губам легкой волной и исчезла.
– О ком же мне жалеть… – тихо повторил он и снова потер костяшками пальцев сухие глаза.
– Лева, такая беда…
Он невесело хмыкнул:
– Беда была, пока она жила. Невыносимо было смотреть в эти пустые глаза. Словно кто-то чужой воспользовался еще живым телом моей мамы, поселился в ней. А теперь все хорошо. Она умерла. И чужой, значит, тоже… – Он повернулся к окну, взглянул в ночную тьму, словно мог там что-то видеть. – А подруга воет. О чем выть? О живых надо выть. О ней надо было выть, пока она влачила это жалкое существование, а теперь-то что?
Лева сполоснул чашку в раковине и убрал ее в шкафчик.
– Так, что еще? – Он осмотрелся, заметил крошки на столе. – Ага…
Взяв тряпку, он тщательно смел крошки в ладонь и выбросил их в мусорное ведро.
– Ну вот, вроде бы все… – Он прямо посмотрел на меня. – Анна, я ухожу. Моя вахта закончилась. Сумку я уже собрал.
– Конечно…
– Да, и вот еще что…
В замке входной двери заворочался ключ. Лева коротко оглянулся.
– Вы в своих поисках брата скоро себя потеряете. Не тратьте время зря. Я убил Акима.
У меня перехватило дыхание.
– Аннушка! – донесся из коридора веселый голос Тамары. – А мы с Котиком тебя ждали! В окошко выглядывали! Он тебе сюрприз приготовил! Да, Котик?
– Сюпьиз! – выкрикнул Котик.
Я не могла оторвать глаз от Левы.
– Что… Что ты сказал? – выдавила я с трудом сквозь пересохшее горло.
Он с жалостью посмотрел на меня.
– Я убил его. Давно. Не ищи больше…
И он вышел из кухни, по пути вежливо пропустив Тамару и Котика, который нес на блюде нечто огромное и бесформенное.
– Вот, моя золотинка, Котик сам пирог испек, нарочно для тебя. Хотел к дню рождения подгадать, да в тот раз не вышло – случайно полпакета соли в тесто высыпал…
Я услышала, как хлопнула входная дверь, а потом на несколько мгновений все звуки разом выключились.
– Аннушка, что с тобой? – взволнованно пролепетала Тамара.
Я попыталась встать, но ноги не держали меня. Перед глазами все поплыло. Я покачнулась и схватилась за угол стола, чтобы не упасть.
Тамара охнула. Котик испуганно захныкал.
– Аня! – крикнула Тамара.
Блюдо с пирогом выпало из рук Котика и разбилось об пол.
Наконец-то я в нем – в моем вакууме, в ватном облаке, где очень тихо и ничего не происходит, так что я могу просто лежать и смотреть в окно. Шторы наполовину задернуты, никому не пришло в голову открыть их хотя бы в дневное время, а у меня на это нет сил. Но мне хватает видимого клочка небесного пространства, то серого, то светло-голубого с белыми облачными росчерками, то непроглядно-черного. Мой взгляд застревает в нем, пока я раз за разом прощаюсь с мыслью
Все вокруг рушится. Я ощущаю это всеми своими нейронами и эритроцитами.
Время закручивается в тугую спираль, так что минутами я словно вовсе не ощущаю ничего – ни тепла, ни холода, ни отчаяния, ни боли, не ощущаю даже себя, застывшую вдруг в невесомости, в экзосфере, прямо перед тем, как утечь и раствориться без следа в межпланетном пространстве.
Какие-то голоса периодически прорываются сквозь ватную оболочку. Кажется, как-то рядом что-то бубнила Лена. Кажется, что-то глухо говорил Байер. Слов я не помню. Я вообще не уверена, что эти голоса не почудились мне. Одна Тамара реальна и постоянна, ее забота так утомительна, что однажды мне все же приходится очнуться, чтобы отвести от своего лица ее руку с ложкой, полной борща.
Третий день я лежу на своем диване, изредка встаю и плетусь в ванную, потом обратно. Тамара пыталась заманить меня на кухню пирожками с капустой, я прошла мимо. Смартфоны поначалу звонили беспрерывно, я их выключила. Мой вакуум – моя неприкосновенная обитель, я не пущу туда никого. Теперь уже – никого.
Ночь. Я сплю или не сплю, иногда это довольно трудно понять. Сон то утаскивает меня, погружая в непроницаемую тьму, то вышвыривает на поверхность непонятной и чуждой мне яви, то подталкивает в туман, где я плавно покачиваюсь, не понимая ничего и не думая ни о чем.
