– Я тебе, конечно, не указ, мое золотко, лежи хоть месяц, твоя воля, но вот что я скажу: если слушать всякого шута горохового, ничего путного не получится. Ну что он, Левка этот, против Акима? Скала и мышь. Я так считаю: ляпнул сдуру. У него же мать умерла, он сам не свой эти дни был, ты-то не видела, к Аристарху Иванычу ездила, «Фениксом» занималась, а я тут посматривала, что да как. Скрывать не буду: боялась, как бы не стащил чего. Вот и наблюдала, как он тут ходит, бормочет что-то под нос, или у окна встанет и стоит, не шелохнется… – Она посмотрела на меня, склонив голову набок. – Плюшку точно не будешь? Свеженькая, утром испекла. Ну как хочешь… Так вот, звездочка моя, не верю я ему. Куда ему Акима убить? Аким бы его в два счета через колено переломил. Убил он… – Она презрительно усмехнулась. – Как же… Нет, ну ты посмотри, бессовестный какой: сказал гадость и сразу ушел – а вы теперь, мол, страдайте. И ведь так и вышло. Котик весь тот вечер проплакал, напугавшись, еле успокоила его булочками с изюмом и шоколадкой. Ты три дня пластом пролежала. Эдгар Максимович, как я сообщила ему эту новость, аж помертвел. Лена тут рыдала, я ее ромашковым чаем отпаивала… И все из-за чего? А произнес один злой человек всего одно злое слово… Нечего ему верить. Я Лене сказала и тебе повторю: пока собственными глазами не увидишь мертвое тело Акима, не верь!.. Ты ешь, ешь, моя девочка. Силы тебе нужны. За дело пора приниматься. В девять Байер приедет.
– Звонил?
– Звонил на мой, ты же свои все отключила… Вот тебе кофе.
Тамара поставила на стол большую чашку – и уточнять не пришлось, что сейчас мне нужна именно большая, а не моя обычная средняя, – потом села напротив, посмотрела на меня с жалостью.
– Ты уж соберись, Аннушка. – Она погладила меня по руке. – Другой идеальный мир сам себя не построит.
– Нет никакого идеального мира.
– Есть, как же нет? Если ты о нем думаешь, он уже есть.
Я улыбнулась ей – совсем чуть-чуть, мышцы лица за три дня неподвижности словно застыли и не желали двигаться.
– Ты философ, оказывается.
Старая добрая Тамара… Лет пятнадцать назад она махала на Акима руками, когда он пытался объяснить ей про другой идеальный мир. «Такого не может быть, – говорила она. – Есть только один мир, мы в нем живем. Еще есть жизнь после смерти, но это уже не мир, это другое, необъятное. А ты бы, Акимушка, не о чужом будущем думал, а о своем. Деньги-то у вас есть, так важно же еще их не профукать. А вы, я смотрю, наладились все спускать на этот ваш идеальный мир. Папочка разве для того трудится в поте лица?» Аким смеялся, а Тамара хмурила брови и качала головой.
– Не без того, – с достоинством кивнув, произнесла она. – Ты вот никогда не спросишь меня: «Тамара, а что ты думаешь?» А спросила бы, я б поговорила с тобой, рассказала о своих мыслях. Не только же у плиты стою и полы мою, я еще голову на плечах имею, и в ней кое-что варится. А как иначе? Шестьдесят пять лет на свете живу, чего только не повидала.
– Так что ты думаешь, Тамара?
Она вздохнула.
– Думаю я, солнышко мое, что в любой ситуации нельзя руки опускать. Застынешь в горе – не заметишь, как засосет оно тебя в жижу свою болотную, не выберешься потом. Плохо тебе, больно, сил нет и жить не хочется – дай себе денек-другой, чтобы пережить самое тяжкое, а потом поднимись и начни делать что-нибудь, хоть самую малость. То, что тебе поможет перекинуть дощечку из твоей боли к нормальной жизни. Цветы полей, в магазин сходи. Понемножку двигайся дальше. Не стой на месте. И увидишь, со временем все наладится. Может, не так будет, как раньше, по-другому, главное – будет.
– Всё намного сложнее.
– Сам человек усложняет, потому и сложнее. Жить проще надо. – Она встала. – Ты творожок-то доешь, Аннушка. Три дня ведь не ела. И я вот тебе сейчас еще яичницу сделаю, как ты любишь, с сыром и зеленью, да?
Ответить я не успела – раздался короткий звонок в дверь, и Тамара поспешила в коридор.
Тамара накрыла на стол, нарезала толстыми ломтями еще теплый ноздреватый хлеб из пекарни, принесенный Байером, сварила кофе и ушла.
Какое-то время мы молча ели яичницу с сыром и зеленью. Он – тройную порцию, я – половину одной, и то едва ковыряла вилкой, аппетита не было. Подспудно все точила мысль
– Тамраев нашел ту красную машину, о которой говорил свидетель, – наконец сказал Байер. – На одной камере у въезда в город она все-таки засветилась. «Хонда» Самсонова это была, теперь уже точно. И по времени все совпадает.
Я смотрела на Байера (бессонные ночи отразились на его лице, сером, отекшем) и как завороженная слушала его низкий голос.
