– Так точно. У него с моим сослуживцем нашлись точки соприкосновения, познакомили друг друга с женами, съездили даже вместе на шашлыки… Я проявил интерес, вроде как ненароком, и выяснил, что у братьев Грибановых всем рулит мать, старушка возраста преклонного, что на ее атаманский характер никак не влияет. Младшего сына, этого идиота, любит безмерно. И весь год она давила на старшего, чтобы вытащил брата на волю. Он вытащил – в психбольницу. Я сразу стал проверять информацию и несколько дней назад узнал, что Грибанов-младший только три недели в психушке посидел, потом каким-то образом оттуда испарился.
– Покинул, значит, родную обитель и отправился меня убивать.
– Ну, похоже, что так. Да еще, вы говорите, шилом размахивал. В две тысячи шестнадцатом он соседу нанес пять проникающих. Шилом. Сосед выжил, из больницы вышел и пытался Грибанова задушить. Но это уже другая история. Есть факт: Грибанов не первый раз использует шило. Короче, вас точно подкарауливал он.
– Этого еще не хватало… Лева Самсонов плюс Грибанов – многовато на меня одну.
– Его уже ищут. Прокурор по своим каналам, я по своим. Найдется, куда денется… А пока будьте осторожнее, Анна. Этот псих бродит где-то по округе. Не факт, что он намерен убить именно вас, но рисковать не стоит. Грибанов опаснее Самсонова, потому что… – Байер нажал на клаксон, чтобы поторопить женщину, застывшую с мобильником у уха посреди пешеходного перехода. – Потому что невозможно предугадать маневры бешеной собаки.
Что есть у каждого человека? «Я». Каждое «я» имеет миллиарды смыслов, в том числе взаимоисключающих. Мои смыслы постоянно находятся в состоянии шторма. Я одновременно хочу жить и хочу умереть. Хочу запереться в квартире и лежать в тишине не двигаясь – и хочу действовать, с утра до ночи перемалывая дела и проблемы. Хочу, чтобы Николай вернулся как можно скорее – и хочу, чтобы он оставался в Москве до тех пор, пока в наших палестинах не станет спокойно. Да / нет / да / нет / нет / да / не знаю.
Я шла по длинным коридорам больницы, когда в мозгу вдруг вспыхнул ясный и бесполюсный смысл: хочу исчезнуть. Прямо сейчас. Испариться без следа. У меня нет свободных сил даже на процесс умирания. И тем более нет никаких сил на процесс жизни. Это ощущение, погруженное в холодный яркий свет больничных ламп, длилось всего несколько секунд. Но их хватило на то, чтобы дремлющая пустота внутри меня взметнулась волной.
Может быть, я предпочла бы именно тепло – тлеть в теплом месте, тихо, безмятежно… Не знаю. Миллиарды моих смыслов никогда не дадут одного ответа.
Я дважды стукнула согнутым пальцем в дверь палаты и сразу вошла.
Дядя Арик выглядел намного лучше. Он возлежал на горке из подушек, ел зеленое яблоко и через сдвинутые на кончик носа очки читал книжку – один из детективов, которые я принесла ему.
– О, Анют! – воскликнул дядя. – А я думаю – куда пропала?
Он положил на тумбочку очки и огрызок яблока, а книгу закрыл и сунул под подушку.
– Звонил тебе – без толку. Телефон отключила?
Дневной свет высветил все морщинки и пару коричневых пятнышек на лице дяди, но главное, что я сразу увидела, – жизнь уже окончательно взяла в нем верх над недугом, включила свой тихий постоянный свет. Он все еще был бледен, но уже не той тускло-серой бледностью, которая сигнализирует о проблемах со здоровьем, а ровной, матовой.
– Садись, садись. – Он одобрительно оглядел меня. – Опять красиво оделась, молодец! Слушай, Анют… Тут один врач есть… Интеллигентный, умный, разведенный. Чуток тебя постарше, сорок два года, Козерог, если тебя это интересует.
Значит, Лена ничего ему не сказала. Это хорошо. Дядя Арик, оптимист по натуре, не сомневался, что однажды Аким найдется живым. Что бы с ним стало после только что перенесенного инфаркта, если б он узнал, что Акима больше нет?
Я поцеловала дядю в щеку и села на стул у кровати.
– Прости, ничего не принесла.
– И правильно. Лена два раза в день таскает кульки, – сказал он и подбородком показал на прикроватную тумбочку, где в два ряда стояли контейнеры и пакетики с едой. – Уже девать некуда. Ты только ей не говори, но я половину отдаю старику из третьей палаты. Ему, бедолаге, никто передачек не носит. – Дядя нахмурился, вздохнул. – У него там в квартире такая Гонерилья… Житья не дает. До выписки ему еще далеко, торопиться нужды нет, но потом я его определю в один из наших домов. Ты же не против?
Я улыбнулась.
– Анют, так что насчет врача?
– Если только поговорить с ним о твоем здоровье.
Дядя Арик махнул рукой:
