– Он, как и вы, – открытая кровоточащая рана, даже без всяких Бодоянов. Я видел, как он изменился тогда. Стал молчаливым, часто задумывался о чем-то. Мне казалось, я понимаю о чем. – Байер бросил на меня короткий взгляд. – Это все не его – месть, жестокость… Вот я бы мог, это вмещается в мою картину мира. Зло должно быть наказано. Я на этом всю жизнь стоял и буду стоять до своей последней минуты. Но Аким совсем другой. В нем есть нормальная мужская жесткость, та, что всегда имеет границы. А жестокости нет. Только вот, видимо, в истории с Бодояном боль Акима оказалась сильнее всех его природных качеств. Ну и… Случилось то, что случилось. Я только жалею… – Он на секунду запнулся. – Я только жалею, что это Аким сделал, а не я. Ему нельзя было такое на себя брать, а мне можно.
– Это вы Бодояна потом застращали, чтобы он «забыл» о том, кто на него напал?
Он кивнул.
Несколько минут мы молчали.
– Да… – наконец сказала я, глядя вперед, на дорогу между домами, усеянную осенней листвой. – Может, и не надо было мне этого знать.
Байер пожал плечами.
В маленькой двушке с простым ремонтом было чисто и довольно пусто – никаких лишних вещей, минимум мебели. Спальня матери – унылая комната с устоявшимся запахом лекарств и больного тела. Продавленный диван в пятнах, такое же продавленное глубокое кресло с истертыми до дыр подлокотниками; двустворчатое, давно не мытое окно занавешено вылинявшими зелеными занавесками в мелкий цветочек. На тумбе – телевизор с большим, уже запыленным экраном. На подоконнике поникло всеми стеблями какое-то растение в горшке. Комната для умирания. Самое то…
Комната Левы была больше и светлее. Здесь стояло всего четыре предмета мебели: полутораспальная кровать, стул, письменный стол и полированный шкаф родом из семидесятых. Все ящики стола и шкафа были выдвинуты и пусты.
Да, Лева основательно подчистил за собой. Здесь не было ровным счетом ничего, если не считать небольшой черно-белой фотографии, прикрепленной над столом обычной канцелярской кнопкой.
Из кухни послышался грохот. Я оглянулась. В дверном проеме появился Байер.
– Табурет уронил, – мрачно сообщил он. – И еще об угол стола ударился. Кухня крохотная, что кошачья переноска. Ну, все равно там осматривать нечего.
– Да и тут ничего интересного.
Я подошла к столу и наклонилась, чтобы рассмотреть фото. Оно было сделано лет тридцать назад. На опушке зимнего леса трое смеющихся мужчин, одетых по-походному, позировали с котелком, банкой тушенки и буханкой хлеба. Сбоку в кадр попал край палатки.
– Хотя…
Байер приблизился.
– Что? – спросил он, разглядывая фотографию.
– Такое ощущение, что вот этого я где-то видела… – Я показала пальцем на бородача в ушанке, держащего в руке котелок. – Или нет… – Присмотревшись, я покачала головой. – Нет, все же вряд ли.
Байер достал телефон и сфотографировал снимок.
– М-да… – сказал он, отходя. – Если тут что-то и было, Тамраев уже прибрал к рукам.
Уже в лифте Байер спросил:
– Кстати, Анна, вы вспомнили, кто на вас пытался напасть тогда, у подъезда?
Я помолчала. Широкое лицо в черной маске с принтом – оскаленные зубы – на миг проявилось в моей памяти.
– Мне показалось, что вспомнила, но это, вероятно, игра воображения.
– Попробую угадать. Грибанов?
Я удивленно посмотрела на него.
– Откуда вы?.. Он же сидит!
– Уже нет.
Мы вышли из лифта, спустились на несколько ступеней вниз. Байер открыл дверь подъезда, пропустил меня вперед.
На улице светило солнце, небо распростерлось и замерло в благодушной синеве, даже крошечные завитушки облачков почти не двигались, но все же заметно похолодало. Ноябрь, последний шаг к зиме.
– Куда вас подвезти? – Байер открыл дверь «Доджа». – Домой?
– В больницу. Надо дядю проведать. Надеюсь, ему не сказали?..
Байер помотал головой:
– Я просил Лену никому не говорить, в том числе Аристарху Иванычу.
Он сел в машину, а я на миг увидела невдалеке худую фигуру брата Абдо. Он стоял и молча смотрел на меня. Я сдвинула брови.
Я забралась в «Додж» и вопросительно взглянула на Байера.
– В общем, так, – кашлянув в кулак, сказал он. – Грибанова-старшего, прокурора, я проверял, он к нашим делам отношения не имеет. А этот… Хоть и не с чистой совестью, но уже на свободе. Перевели его месяц назад из колонии в четвертую городскую…
– В психиатрическую?
Байер кивнул.
– И он?..
– Сбежал на прошлой неделе.
– Откуда вы знаете?
– Можно сказать, стечение обстоятельств. Позвонил бывший сослуживец. Давно не виделись. Зашел ко мне, поговорили. Он несколько месяцев назад перевелся на другую работу – в прокуратуру.
– Так-так…
– И его прямой начальник – главный прокурор города.
– Грибанов-старший…
