– Ленка тоже… Могла бы мне сказать! Всю жизнь Настену покрывала. Это хорошо, конечно, семья – самое главное в жизни, своих защищать надо, только мы-то тоже свои. И такое понятие, как «правда», тоже есть, и оно не менее важно, чем родственные узы. Выговор я сделал ей вчера. Уж не ведаю, поняла или нет. Вроде кивала, а там кто ее разберет? Я уже ни в чем не уверен. Раньше-то все просто было: да – да, нет – нет. А сейчас какие-то полутона появились, умалчивания, экивоки… Что, я б не купил внучке компьютер, если б мне сказали, что нужен? А Настя… Поделилась бы со мной, что опять с этим кренделем закрутила, что деньги нужны, что от Скрипки уйти хочет, разве б я не помог? Звонила тут как ни в чем не бывало: «Папуля, поправляйся»… А я вот чувствую, – дядя Арик приложил ладонь к сердцу, – неспокойно ей на душе.
– Назад не верну, даже не думай.
– Нет, Анюта, о том и не прошу, что ты! Хочу только сказать – прости. И меня, и ее, малахольную… Не держи зла.
– Слушай, дядя Арик… – Мне надо было уходить, вот что, пока он ничего не заметил. – Я пойду. Сам понимаешь, – я говорила, уже вставая. Огрызок яблока я положила на тумбочку, – дела… Сейчас в «Феникс», вечером на встречу с Бобышевой…
– Давай, Анют, конечно, о чем речь! – На лице дяди читалось облегчение. – Но в Невинск съезди в ближайшие дни!
Я сжала его сухие теплые пальцы.
– Обязательно.
– Беги, беги, девочка. Все данные я тебе сегодня же пришлю. И адрес больницы, где Гриневский сейчас работает, и номер риелтора…
Уже от двери я с улыбкой кивнула ему и быстро вышла.
Потом я с минуту приходила в себя в коридоре, прислонившись спиной и затылком к прохладной стене, под настороженным взглядом сидящей на посту медсестры лет пятидесяти, крупной женщины в накрахмаленном белом халате.
Все, что я сказала дяде, было правдой: сегодня мне предстояло поработать в «Фениксе» и вечером встретиться с Бобышевой, не для передачи денег, а для того, чтобы ее успокоить. У нее опять начались метания между реальностью и пропастью безумия. Иногда в такие моменты она звонила мне, иногда своему психиатру, иногда справлялась сама. Я пока не знала, как выдержу поток ее сумбурного невнятного бормотания с обрывками мыслей и слов, ее внезапное оцепенение на несколько минут, затем серию быстрых испуганных взглядов в разные стороны. Я сама-то болталась на ниточках жизни, ни здесь ни там, изо всех сил пытаясь вернуться на свою колею и продолжать работу, но Бобышевой отказать не могла. Ее колея вся была в тумане, и малейшее отклонение от курса грозило срывом в ту пропасть, которой она так боялась и к которой – невольно, не желая того – так стремилась.
Я оторвалась от стены, кивнула медсестре – она машинально кивнула в ответ, не отводя от меня подозрительного взгляда, – и пошла к выходу, по пути набирая номер такси.
– Аня, только не бросай трубку, пожалуйста!..
Я сразу узнала его голос. Значит, Байер был прав, он не утонул. Это было всего лишь «Действие второе, явление первое» из спектакля, который он разыграл для нас.
Хмурый таксист вез меня по улицам города под регтайм, чуть кивая в такт музыке. На мое резкое «Ну?» он повернул голову, но, увидев, что я говорю по мобильному, отвернулся.
– Аня, я пропал, пропал, мне конец, однозначно… – торопливо говорил Денис. – Если ты можешь мне помочь, прошу тебя, если ты…
– Что тебе надо? – спросила я. – Говори коротко и конкретно.
Он шумно вздохнул.
– Деньги. Сколько можешь, Ань. Я понимаю, у меня нет права просить, я сволочь, но… Аня, помоги… Кроме тебя, некому.
Срывающийся голос, плохо скрываемая паника… Звучит достоверно, но, может быть, это его новая роль? Я даже не хотела разбираться и нажала «отбой».
Через минуту пришло эсэмэс.
«Никаких церемоний с врагами» – девиз Байера. Я была с ним согласна, сегодня более чем когда-либо.
