Ночь за окном тлела, присыпанная солью неярких звезд. На какой-то миг мне вдруг показалось, что я снова вижу брата Абдо, – но нет. Тень, скользнувшая по стене, была лишь тенью занавески, тронутой легким холодным сквознячком из приоткрытого окна.
Я встала, с чашкой в руке подошла к окну, всмотрелась в сумрак ночи.
Опять неоновые буквы ФЕНИКС мелькнули и тут же погасли, но дело уже было сделано. Да, есть еще «Феникс». Мои вериги. Я не могу остаться с братом. Пока – не могу.
– Расскажи мне об отце, – внезапно попросил Кирилл.
– Зачем?
– Хочу понять, какая связь может быть между ним и этим лейтенантом Левой.
Я пожала плечами.
Он вздохнул, глотнул остывшего чая.
– Знаешь, в гостинице такие тонкие стены… Вечерами соседка возвращается с работы и сериалы смотрит, ну а я их, соответственно, слышу. И вот что заметил: там часто попадается такой мелодраматический ход – внебрачный ребенок, все дела…
Я поморщилась.
– Ну а что? И правда же, бывает…
– Только не с моим отцом.
– Но тебе приходила в голову такая мысль?
– На пару секунд. Ты не понимаешь, Кирилл… Отец, он… Он был вне всего этого. Вне любых мелодраматических ходов. До мамы у него была девушка, не дождалась его из армии. Потом встреча с мамой – и больше ничего.
– Вот я и спрашиваю – какой он был?
– Цельный. Добрый, но нисколько не сентиментальный. Умный.
Я вернулась за стол, села на свое место, напротив Кирилла, посмотрела прямо в его серые глаза. Похоже, отпуск не пошел ему на пользу. Он по-прежнему выглядел уставшим.
– Он был… Он не разменивался никогда. Если брался за какое-то дело – доводил до конца, ночами сидел над проектами, чертил что-то. Ему это было интересно. А все свободное время отдавал нам, семье. Конечно, я теперь понимаю, было что-то еще. Иначе как бы он всего за пятнадцать лет из обычного инженера стал олигархом? Этот вопрос мучает меня последнее время, да… Но никаких мелодрам не было в его жизни, это точно. Основной частью его жизни всегда была работа. Сначала инженерная, потом предпринимательская. После того как они с Осинцом стали владельцами завода и пошли деньги, он приобретал только предприятия или доли в них. У нас с Акимом было все необходимое, но ничего лишнего, этого он не допускал. И только к концу жизни он вдруг начал скупать барахло типа яхт и недвижимости в разных городах и странах…
Кирилл усмехнулся.
– Ну, скажешь тоже, барахло… Вы на это барахло как-никак целый «Феникс» отгрохали… А отец вам помогал? Я имею в виду, до «Феникса», пристраивать тех бедняг, которые обращались к тебе и Акиму?
– Нет. Он говорил: «Добрые дела надо делать за свой счет».
– Что ж… Сурово, но справедливо. Слушай, а есть его снимки?
– Отца? Да, есть вразброс по разным альбомам.
– Покажешь?
– Сейчас… – сказала я, вставая. – Или… Я лучше его личный альбом поищу, заодно сама посмотрю, сто лет не видела тех фотографий.
Альбом я нашла в кабинете отца, на нижней полке книжного шкафа. Толстый потрепанный томик лежал на стопке аристократичных тонких художественных альбомов в глянцевых твердых переплетах. Я взяла его в руки, большим пальцем провела по серой потертой обложке. Под ней, я помню, есть надпись перьевой ручкой: «Сыну Николаю в день рождения от мамы. 02.II.1967 г.».
– Вот, – сказала я, заходя на кухню. – Смотри.
Я положила альбом на стол перед Кириллом, придвинула свой стул к нему и села, подвернув под себя ногу.
Кирилл открыл обложку. «Сыну Николаю…»
На первой странице были закреплены за уголки две черно-белые фотографии: сверху – ребенок месяцев восьми, глядящий в объектив фотоаппарата широко раскрытыми круглыми глазами. Снизу – трехлетний мальчик в коротких штанишках на помочах и клетчатой рубашечке обеими руками прижимает к животу старенького плюшевого мишку. Вихор на макушке, серьезный взгляд.
– «Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу»… – задумчиво пробормотал Кирилл. – У меня был похожий, кто-то из дальней родни подарил. Потерялся потом.
– Будешь еще чай?
– Нет, допивай. Осталось там?
– Немного.
Я вылила из термоса чай в свою чашку, вытрясла до последних капель.
– Нравится?
Я кивнула.
– Сделаю еще. На рынок только надо зайти за травами.
Он перевернул страницу.
