Я развернулась. Улыбаясь, мне протягивал руку худощавый, среднего роста, лет сорока пяти врач в мятых зеленых штанах и таком же мятом белом халате. Гриневский. Примерно таким я его себе и представляла – умные голубые глаза, русые волосы с проседью, худое лицо с бледной сухой кожей, усталая улыбка.
Рука его была теплой, крепкой.
– Здравствуйте, Владимир Андреевич.
– Простите за опоздание, был сложный случай.
Он задержался всего минут на пятнадцать, поэтому в ответ я просто тоже улыбнулась.
– Давайте сразу к делу?
– Давайте. Я так понял, вы хотите выкупить у города поликлинику?
– Хочу. Но знаю, что вы тоже имеете виды на это здание.
– Анна Николаевна, ваш дядя мне вчера очень подробно все объяснил и настоятельно рекомендовал подвинуться и уступить вам, – коротко улыбнувшись, сказал Гриневский. – Приют для пожилых – это то, в чем нуждается Невинск. Три дома престарелых, из которых один частный, дорогой, а другие, извините, похожи на сараи с комнатами на восемь человек… Это не то, что может покрыть потребность города. Так что я обеими руками «за». Есть только одна проблема…
– Какая?
– Видите ли… – Гриневский смущенно почесал ногтем переносицу. – Мне обещали очень приличное здание в ближайшем пригороде и… На самом деле, отличный был бы вариант. Только государство, которое все это финансирует, опоздало.
Двери операционной открылись, медбрат вывез в коридор каталку с пациентом, до шеи покрытым белой простыней. Рядом шла та юная медсестра.
– Перекупили?
Гриневский со вздохом кивнул.
– Буквально вчера вечером я узнал, что один бизнесмен уже внес задаток. Я с утра звонил мэру, пытался разобраться. Не получилось, но я не теряю надежды. В общем, пока… Если вы можете подождать…
Я поняла.
– Все нормально, Владимир Андреевич. Я наверняка найду другое… Я…
Каталку провезли мимо нас. На бритой голове пациента с правой стороны, ближе к затылку, багровел короткий вздувшийся шов. Мой взгляд словно приковало к бледному лицу с поблескивающей золотом щетиной на подбородке и вокруг рта. Сердце замерло – надолго, на несколько мгновений – и рухнуло вниз. В глазах помутилось.
Медбрат остановился возле палаты, развернул каталку.
В моем кармане завибрировал телефон. Я достала его дрожащими пальцами, едва не выронив. Гриневский, склонив голову набок, озабоченно смотрел на меня.
– Да… – внезапно севшим голосом проговорила я в трубку.
– Анна, я нашел его! – сказал Тамраев. Он явно еле сдерживал возбуждение. – Я нашел Акима.
– Я тоже, – ответила я.
Он несколько раз открывал глаза, смотрел на меня замутненным взглядом секунд пять, затем снова проваливался в сон, а я все боялась встать и отойти от него, – а вдруг очнется, придет в себя и решит, что я ушла. Я сама пережила за него этот страх – снова остаться одному, – и поэтому не двигалась с места, хотя мне хотелось кофе.
Байер должен был приехать с минуты на минуту (он рвался сразу, как только я ему позвонила и сообщила счастливую весть, но я попросила сначала купить для Акима одежду и белье; то, что у него было с собой – ветхая пижама с меткой «психоневрологический интернат № 2» и рваные носки, явно чужие, – надо было выкинуть). Вадим уже приехал. Постоял молча у кровати Акима, глядя на него, поиграл желваками, затем ухватил стул за перекладину спинки и вышел. Гриневский, заглянувший навестить своих пациентов, обронил негромко: «Ваш человек занял пост у двери». Я кивнула. И так было понятно, зачем Вадим взял стул.
Я держала брата за руку, то всматриваясь в его исхудавшее лицо с сухими потрескавшимися губами, то исследуя палату критическим взором: краска на стенах кое-где облупилась, окно давно пора было помыть, занавески пыльные… Но в целом все здесь было в порядке, не стоило придираться. Больница как больница. Белье чистое, тумбочки целые, палата просторная, светлая, с большим окном. Из четырех коек заняты три. Два других пациента спали, похрапывая.
Обыденность. Не вересковая поляна. Но мой брат снова со мной. Я все же доплела ему рубаху из крапивы.
За все эти месяцы, а особенно за последние дни я настолько измучилась, настолько все внутри меня изболелось, что сейчас я почти ничего не чувствовала. Ни радости, ни облегчения. Я словно боялась поверить, что это правда: мой брат жив. Но, думала я, ладонью ощущая ровное тепло его руки, все еще придет. И радость, и облегчение, и освобождение от тяжелых мыслей.
И все-таки одно воспоминание не давало мне покоя. Но сейчас я не хотела об этом думать.
