За стенкой кто-то включил радио. Простенькая мелодия 70-х, легкий веселый напев, наивно звала в тот старый мир, куда уже невозможно вернуться. Здесь уже рэп, здесь хэви-метал, здесь рок, здесь больше нет места чистоте и ясному свету. Может быть, когда-нибудь… Но сейчас в это не верилось.
Аким пошевелился, открыл глаза, чуть повернул голову и сфокусировал на мне взгляд.
– Аня… – произнес он еле слышно. – Где ты была так долго?
Я еле уговорила Байера снять номер в гостинице. Он хотел ночевать в палате Акима, предварительно выселив отсюда двух его соседей, тщедушных мужичков лет пятидесяти, похожих друг на друга, как близнецы. «Эдгар Максимович, здесь Вадим, на ночь он перейдет в палату, займет свободную койку. Я уже договорилась с Гриневским. Не о чем волноваться». Байер похмурился, покачал головой, но снял нам номера в ближайшем отеле, и вечером, уже ближе к отбою, мы наконец ушли из больницы.
Только теперь, к концу этого длинного дня, я начала ощущать, как напряжение постепенно отпускает меня.
На улице было уже темно. Вечернее небо лиловело над нами, огромное, безмятежное. Вдали, у горизонта, пламенела широкая красная полоса. Ветер давно стих. Холодный воздух к ночи стал чище.
Отель был недалеко от больницы. Байер еще днем отогнал наши машины на стоянку, и сейчас мы не спеша шли по узким пустынным улочкам, освещенным слабым желтым светом шаровидных фонарей. Наши длинные тени сопровождали нас.
– Девять вечера, а народу никого, – заметил Байер.
Я пожала плечами:
– Будний день. Людям завтра на работу. Это мы с вами свободные птицы.
Байер усмехнулся.
– Мы с вами как раз птицы подневольные. Прикованные к нашему «Фениксу» на веки вечные.
– Это же не плохо?
– Это нормально. А лично для меня лучше и быть не могло. Дело «Феникса» мое на сто процентов. Я еще в юности думал: если жить, так только героем. Сейчас смешно… Героев единицы, остальные плывут по течению. Но суть-то все равно одна: смысл жизни – приносить пользу по максимуму. Такой маятник: ты помог человеку – он помог другому – тот помог третьему, и так далее. Так думал тогда, на том и сейчас стою. Мы все, на самом деле, не свободные птицы, все связаны друг с другом невидимыми цепями. Что мы без этого маятника? Одиночки, нули.
– Вы слишком глобально мыслите, Эдгар Максимович. Есть маятники с меньшей амплитудой, и они тоже часть вселенной. Многие живут только для себя и своих близких, в этом нет ничего дурного. По мне – лишь бы человек не причинял зла. А причиняет ли он добро – какое наше дело? Каждому свое. Каждый сам для себя выбирает то, что ему важнее.
– И каждый в итоге сам платит за свой выбор. – Байер шел, сунув руки в карманы куртки, опустив голову и лишь изредка бросая на меня короткий взгляд. – Мир очень сложно устроен. На первый взгляд кажется – просто: да – нет, добро – зло, хорошо – плохо. Но в нем множество слоев, разнообразие вариантов. При таких условиях, если хочешь не впустую жизнь прожить, надо мыслить глобально. Ну и, соответственно, действовать тоже надо на пределе своих возможностей. Но кому я это говорю… – Он хмыкнул. – Простите, Анна. Я сегодня слегка сбился с курса. На радостях… Я ведь не сомневался, что его больше нет. Слишком много повидал таких мерзавцев, как Самсонов, поэтому иллюзии и оптимизм – не для меня. Вы в курсе, я на мир смотрю мрачно, и чаще всего через оптический прицел. С февраля – когда прошло несколько дней, а мы Акима даже следа не могли найти, – я начал думать, что он погиб. И этой мысли держался как основной, ибо не выношу пустых надежд. Но все же считал, что есть шанс. Небольшой, но есть. Ваша вера помогала… – Он помолчал, потом продолжил: – И вдруг все, Самсонов признался, стало ясно, что никаких шансов нет. Так что сегодня, в моем понимании, произошло чудо.
– В моем тоже.
– Вон он, наш отель. – Байер кивнул на двухэтажный мини-за́мок в шехтелевском стиле, с башенками, с окнами-бойницами на первом этаже, притулившийся в конце переулка. – Купревич, кстати, тоже тут поселился.
– Надо было его домой отправить. Видите, не вышло ничего с покупкой поликлиники.
– Не нужна эта поликлиника. Место шумное, старикам лучше где потише. Но сегодня действительно день чудес, хоть это слово уж точно не из моего лексикона. Вы же Купревичу давали номер того риелтора, который здание возле лесопарка на продажу выставил… Так он с этим типом переговорил. Тот уже не такой борзый. Видно, других покупателей нет. В общем, прежнюю цену вернул.
Я остановилась.
– Эдгар Максимович, что же вы молчали?
– Сам узнал только час назад. – Байер открыл передо мной кованую ажурную калитку, и я зашла на территорию отеля. – Купревич вам звонил, не дозвонился. А у меня сегодня одна новость – Аким жив. Все остальное побоку.
В отеле было всего семь номеров. Байер снял мне единственный имеющийся здесь люкс – большую комнату с диваном и двуспальной кроватью, с ненужным мне плазменным телевизором в полстены, баром и холодильником. Двустворчатое окно было частично закрыто бежевой рулонной шторой.
