– Жив и практически здоров, только очень худой.
– Но как?! Где ты его нашла?
– Он сам нашелся. – Я коротко засмеялась. – Гриневский – я тебе рассказывала про него, это с ним я собиралась обсудить покупку здания…
– Да, я помню.
– Так вот, Аким чудом попал к нему. Вроде бы, можно сказать, не повезло – из больницы его в августе перевели в психоневрологический интернат, из-за амнезии. А там психиатр, самый обычный, понял, что все в норме, никаких отклонений, просто нужна операция. Он связался с Гриневским, ну и… Как раз сегодня Гриневский сделал Акиму эту операцию. Потом расскажу подробнее, мы скоро вернемся. А пока… Не знаю… Я как-то растерялась даже. Я не ждала уже…
– Еще бы… Понимаю. Никто не ждал. Одна Тамара ваша оказалась права. Нельзя было верить этому маньяку Леве. Но слушай… Это же потрясающе…
Тихий стук в дверь.
– Кирилл, подожди минуту…
За дверью стояла девушка с ресепшена, улыбаясь заученной, но уже усталой улыбкой. В руках у нее был небольшой поднос.
Несколько секунд я смотрела на нее с недоумением.
– Анна Николаевна, вот ваш ужин.
Ах да…
– Спасибо. – Я отошла в сторону, пропуская ее в номер. В одной руке я все еще держала мобильник, а другой прижимала к животу полотенце. – Поставьте на стол, пожалуйста.
Под белоснежной салфеткой на подносе стояли чайник с чаем, чашка с блюдцем и тарелочка с бутербродом. В середине подноса лежал большой апельсин. Только сейчас я поняла, что очень проголодалась.
– Аня, ну что там? – спросил Кирилл.
– Еду принесли, – ответила я, закрывая дверь за девушкой. – Один бутерброд… Надо было два заказать.
– Ты, наверно, даже не обедала сегодня?
– Нет, что-то ела. Байер покупал мне йогурт и печенье.
– И все?
– Не помню. – Я налила чай в чашку, взяла бутерброд. – Неважно, я тогда не хотела есть. А вот сейчас…
– Ладно, ешь спокойно, я не буду тебя отвлекать. Но я что хотел сказать…
– Что?
Он помолчал.
– Нет, потом… Когда ты вернешься.
Я улыбнулась.
Некоторое время я лежала без сна. Мне хотелось сосредоточиться и подумать о деле: о здании для приюта, которое я нашла сама и которое теперь могла купить хоть завтра, благо Купревич не уехал, а продавец, как сказал Байер, только поторапливал со сделкой. Но мысли разбредались, я все думала о брате, вспоминала сегодняшний день (особенно тот момент в коридоре, когда я увидела его на каталке), наши обрывочные, очень короткие разговоры, потому что он после операции был еще вялый и сонный, да к тому же мало что помнил из прошедших месяцев и совсем ничего – о первых днях после того, как его сбила «Хонда» Левы Самсонова. А еще Гриневский, проникшись нашей историей, заходил раза три, интересовался самочувствием Акима, задавал ему и мне вопросы, и Байер, кроме кофе, йогурта и печенья притащивший пакет фруктов и целую сумку с новой одеждой, проторил дорожку от кабинета Гриневского до палаты, ходил туда-сюда – выяснял, как прошла операция, точно ли все хорошо и каковы прогнозы, потом сообщал нам о результатах этих бесед («Операция прошла успешно, память со временем вернется»). Все это сделало день сумбурным, суетным, несмотря на то, что до вечера я просидела на одном месте, в палате, никуда не выходя.
Радость моя потихоньку испарилась; то, о чем я не хотела думать, все-таки просачивалось сквозь ворох разнообразных мыслей, пробивалось сквозь чувство облегчения и освобождения своей темной сущностью, и наконец я сдалась. Как бы я ни отворачивалась от этой темы, ее надо было как следует обдумать, рано или поздно.
Итак, несостоявшееся самоубийство моего отца…
