Впервые мысль о том, что он мог быть причастен к гибели Осинца, пришла ко мне в тот день, когда я прочитала заметку из старого «Криминального вестника», подброшенную в мой почтовый ящик. Сама заметка послужила лишь толчком по направлению к правде (если это была правда), а озарение пришло позже, ночью, после странного неприятного сна, где были пожары, грохот выстрелов и взрывов, и я проснулась только потому, что прямо на меня навели дуло зенитки и надо было выбирать: погибнуть прямо сейчас или выскочить из этого сна и еще немного пожить. Вот через несколько минут после моего спасения я и вспомнила – внезапно, ярко, отчетливо – тот осенний день девяносто пятого. Вдруг связь между гибелью Осинца и попыткой самоубийства отца стала для меня очевидна. Слабая, практически нежизнеспособная надежда на то, что это было совпадение, никак не успокоило бури, грянувшей в груди, заставившей сердце колотиться и прыгать, как теннисный мячик, от низа живота до горла, в совершенном ужасе. Еще больше меня поразила неожиданная мысль: «Лучше бы он тогда застрелился». Она была настолько не моя, что какие-то секунды я всерьез думала, что теперь уже точно схожу с ума. Полночи прошло в попытках успокоиться, посмотреть на ситуацию с точки зрения логики, но в том-то и дело, что логика как раз четко выстраивала сюжет, с учетом всего предыдущего – рассказа Опарина, случая с Волзиковым: отец совершил преступление, после которого не мог больше жить. Помню, что ненадолго утешило меня еще одно воспоминание: после той попытки самоубийства я больше не замечала в поведении отца ничего необычного. Он очень скоро снова стал самим собой: спокойным, сдержанным, деловым. Если б он действительно был виновен в гибели Осинца, смог бы он так быстро простить себя? Потом я все-таки уснула, надеясь, что причудливые фантазии мозга вновь вернут меня к этой зенитке и я сама встану перед ней и махну рукой со словом «Пли!». А утром я пришла к выводу, что сейчас не время останавливаться на этой теме и тратить силы, которые должны быть направлены на дела «Феникса». Но подспудно, конечно, эта мысль точила меня, беспокоила постоянно, как маленькая, но болезненная и никак не заживающая ранка.
Вот и теперь: я снова и снова видела перед собой лицо отца в тот день осенью девяносто пятого, лицо-маску, застывшее, белое. И пистолет в его руке. Я не помню, какого числа это было. Но если после тридцать первого октября, то… То мне страшно. Да, вот что самое главное – разобраться в датах.
Этим я и пыталась успокоить себя сейчас. Но при этом мне было ясно, что нет никакой возможности установить/восстановить в памяти точную дату попытки самоубийства отца. Об этом знала только я, мне было всего десять, и разумеется, я даже не подумала о том, что надо запомнить дату.
А потому это останется со мной навсегда – сомнения, было или не было. И внутренняя уверенность в том, что да, было. Да и Лева, похоже, расследовал этот случай и подозревал моего отца в убийстве своего…
Вот это противоречие – с одной стороны, я знала точно, что мой отец был порядочным человеком, а с другой – почти не сомневалась в том, что он каким-то образом причастен к гибели Осинца, – не даст мне покоя никогда.
Дядя Арик, узнав от Байера наши новости, перевозбудился и начал строчить с пулеметной скоростью сообщения, одно за другим:
В конце концов я вышла из палаты в коридор и позвонила ему.
– Дядя Арик, все в порядке, не волнуйся, тебе нельзя.
– Анюта, детка моя, я… – Дядя замолчал, и мне вдруг показалось, что он заплакал. Но, конечно, только показалось. Дядя – неунывающий оптимист, мне бы его неудержимую веру в то, что все будет замечательно, а если понадобится, океан расступится и он посуху пойдет к намеченной цели. И точно: в следующую секунду голос его уже окреп. – Что сказал Гриневский? Какие перспективы?
– Да какие перспективы, сделали операцию, и все. Аким пока только физически слаб, а память вернулась. Ну, кроме самых первых дней, тех, февральских, там ничего не помнит… Ты сам как себя чувствуешь?
– Господи, да мне-то что сделается? Живой, румяный… Завтра, лечащий врач говорит, выписывать будут. Жду не дождусь. Я как старый барсук в капкане, когда его откроют – сигану в лес, только меня и видели… Слушай, а может, мне к вам приехать?
– Даже не думай. Мы здесь только на несколько дней еще задержимся, потом домой. – По коридору, кивнув мне издалека, прошел Гриневский, прямиком в палату Акима. Я заторопилась. – Мне надо идти, извини. Я тебе потом еще позвоню. Или, знаешь… Я Акиму телефон сегодня купила, думаю, попозже он тебе позвонит. Все, пока!
Аким сегодня был несколько бодрее вчерашнего, но все равно еще быстро утомлялся и периодически проваливался в сон. Гриневский сказал, что это связано не только с операцией, но и с общей усталостью.
