– Знаешь, я почти ничего не помню из этого периода. Но был один странный сон, его я помню хорошо, потому что он периодически повторялся в разных вариациях. Там были птицы, множество птиц. – Аким говорил вполголоса, неспешно. Его соседи уже спали. За окном стемнело, в стекле отражались блики уличных фонарей. Верхний свет в палате был выключен, горел только неяркий светильник над кроватью брата. – Снится мне, будто я в тумане иду по дороге – или по полю, но всегда это какое-то пустынное место, где, кроме меня, нет никого, а вдали виден маяк, только без огней. Туман сгущается. Идти тяжело, ноги словно бетонные. Я спотыкаюсь, иду все медленнее, наконец падаю. Туман уже как молоко, маяка почти не видно. И тут вдруг – шум крыльев, в небе появляются тучи птиц, самых разных. Грачи, вороны, скворцы, сороки, еще какие-то… Они кружат надо мной, кричат, взмывают в воздух, летят к маяку, потом снова ко мне, снова к маяку… И я иду туда же. Зачем – не знаю, знаю только, что мне туда надо. Но все равно никогда не дохожу, просыпаюсь… Странно мне было это все. Ты же знаешь, мне сны редко снятся, а если и снятся, я не придаю им значения. Но тут… Чисто по ощущениям – как будто меня тянуло куда-то, не давало пригреться на одном месте. Мне ведь правда иногда хотелось уже остаться, не ехать никуда. Неплохо же было – больничные парки, теплые палаты с мягкими матрасами, соседи рядом, у кого что, говорят о травмах своих, физических и душевных, помогают друг другу, врачи каждый день заходят… «Ну как вы тут, братцы? Еще живы?» – Аким усмехнулся. – Как в другой мир попал… Мой-то был бурный, наполненный, а тут… Тихо жизнь идет. Со своей болью, но тихо, размеренно. И хотя я не помнил ничего из прошлого, но понимал, что раньше жил, видимо, как-то иначе, потому что непривычно мне было в больнице, тишина эта чуждой казалась. Потом освоился. И все равно чувствовал, что ненадолго я здесь, скоро двинусь дальше.
Аким вздохнул, прикрыл глаза ладонью.
– Спать хочешь?
– Нет, – сонно ответил он. – Эти птицы… Снились сегодня опять. Что им надо?..
Он, вероятно, в тот же момент уснул, слишком глубоким было его внезапное молчание.
Я и сама застыла, словно в оцепенении. Что-то инфернальное ощущалось в полусумраке и тишине палаты, в черно-лиловом беззвездном небе за окном, в мутной луне, цедящей бледный свет сквозь пелену облаков. Несколько мгновений безвременья, когда все замерло, как будто раздумывая: двинуться дальше или остановиться навсегда? Обрезанный пласт жизни, сродни компьютерному глюку, ни о чем не предупреждающий, ничего не предвещающий. Просто так бывает.
Аким пошевелился, убрал руку с лица.
– Мы с тобой так и не поговорили толком, – тихо произнес он, посмотрев на меня неожиданно ясным взглядом. – Но отложим еще ненадолго. Я пока не в форме. Мысли разбредаются, не могу сосредоточиться. Гриневский говорит, это нормально, пройдет. А ты… Послушай, Аня, я вижу, ты устала.
– Сейчас поеду в отель.
Он взял мою руку.
– Ты устала, – повторил он. – Ты была одна все эти месяцы. Я – в своем полусне с этими птицами, с гипсом и костылями. Пшенка на завтрак, компот в обед… Такая маленькая жизнь. Без прошлого, без воспоминаний. А ты в это время была одна.
– Не одна, – возразила я. – Дядя Арик, как всегда, работал в авангарде. И мне, кстати, тоже снились птицы.
– Правда?
Я кивнула.
– Недавно феникс приснился. Очень большой, огромный просто, раз в пять больше, чем орел. Еще как-то чайки летали в небе, но в том сне главным было другое. Хотя… Это всего лишь сны. Они, возможно, отражают внутренние тревоги или размышления, но по большому счету в них нет смысла. Мы существуем только в одном измерении, только в одной реальности, той, которая есть здесь и сейчас.
– Не знаю… – задумчиво произнес брат. – Но наверное, меня бы устроило, если б так и было. Я не хочу продолжения. То есть на данный момент – не хочу. Не знаю, что будет дальше, изменятся мои чувства или нет. Я вообще пока не знаю, вернусь ли я в тот… в доаварийный период… Я думал сегодня: мне точно тогда было хорошо. Моя стихия, моя жизнь. Я тогда считал, что ничего не кончается, никогда, поэтому все, что мы делаем, – абсолютно правильно, только так мы с тобой и можем жить…
– Да, мы говорили об этом.
– Говорили? Ну видишь, а я забыл… Саму мысль помню, а то, что мы ее обсуждали – нет. Ну, неважно… Может, память еще восстановит все…
– Гриневский сказал – восстановит, но некоторые фрагменты могут исчезнуть.
– Пусть исчезают… У меня странное такое ощущение все эти дни – словно я плыву по течению, не в переносном, а почти в прямом смысле: то есть меня время качает и медленно несет куда-то, как будто лежу в лодке, смотрю в чистое голубое небо, а тиховодная река делает свое дело, плещется, влечет меня куда-то… Поэтично, да?
– И не похоже на тебя. – Я улыбнулась. – Ты – это «Нельзя плыть по течению, надо двигаться к цели, если потребуется – то против течения, цель – главное».
Он тоже улыбнулся.
