В «Фениксе» же вдруг образовалась критическая масса проблем: в одном из приютов для женщин прорвало трубу и весь первый этаж оказался залит водой по щиколотку, в общежитии для бывших заключенных новый постоялец порезал ножом Шестака, так что помимо разбирательств с полицией мы с Акимом по очереди ездили несколько раз в больницу, где наш пострадавший лежал белый – цветом как наволочка от его же подушки, несчастный и жаждущий смерти, потому что «нет смысла в этой жизни» (но хирург сказал, ему придется потерпеть эту бессмысленную жизнь еще лет двадцать); в список неотложных дел ежедневно добавлялись новые пункты, и мое время, которое я хотела бы проводить с Кириллом, в результате схлопнулось до пары вечерних часов. Мы, правда, эту пару растягивали обычно до середины ночи, и все равно мне его не хватало. Днем он тоже работал – сидел у себя в гостиничном номере, изучал документы, созванивался с коллегами, – а вечером приезжал ко мне. Мы пили чай, ели что-нибудь, разговаривали или сидели молча – он обнимает меня, я прижимаюсь щекой к его плечу, – и казалось, мы давно вместе, мы так жили всегда, хотя прошла всего неделя после моего возвращения из Невинска.
Снова с братом – и еще с Кириллом – и я словно постепенно просыпаюсь от долгого сна, глубокого, бездонного сна, где в полутьме на маленькой сцене бродят туда-сюда актеры и бормочут свои реплики, порой забывая слова и замирая в недоумении. Так я замирала в недоумении все эти последние месяцы, когда до меня доходило, что все, к чему мы стремились, все, ради чего мы работали, может быть уничтожено в один миг по воле кого-то чужого, живущего по своим правилам, не соответствующим никаким общим моральным принципам просто потому, что у него эти принципы другие.
Тусклым дождливым утром мы с Акимом сидели в нашем кабинете в «Фениксе» и изучали документы на новое здание в Невинске, когда пришел Байер с хорошей новостью.
– Ну все, одного деятеля обезвредили, – сообщил он, садясь на диван для посетителей.
– Кого вы имеете в виду? – спросил Аким. – Неужели поймали Самсонова?
Байер сжал губы, отрицательно помотал головой.
– Этот пока где-то бегает. А вот Грибанова мы нашли. Здоровенный бугай в черной маске с оскаленными зубами – не сказать что человек-невидимка, даже в мегаполисе. Выследили, скрутили и водворили на его законное место – на койку в психушке. Но охрана там… Как в продуктовом магазине. Неудивительно, что он тогда сбежал. Я с главврачом поговорил, человек серьезный, а может, вид такой делает, но вроде понимает проблему, обещал разобраться. Грибанов, если честно, меня сильно беспокоил. Иррациональное существо, которое бесконтрольно слоняется по городу с шилом в кармане, это вам не упорядоченный маньяк Самсонов. Грибанов под завязку набит демонами, туда никакой луч света никогда не пробьется, он вне всех христианских теорий. Просто зверь, и точка. Так что я рад, что удалось его нейтрализовать. А насчет Самсонова – нет, ничего не знаю. Анна, Тамраев вам звонил?
Я кивнула.
– Никаких следов Левы. Вроде бы кто-то из бывших сослуживцев видел его в Ярославле, но стопроцентной уверенности нет. Мелькнул человек в толпе – и пропал. Он это был или кто-то похожий – неизвестно. Хотите кофе?
В отличие от Байера, я про Грибанова ничего не думала. Я вообще о нем забыла. Но то, что еще один кусочек пазла встал на свое место, определенно приносило удовлетворение. Все очень быстро и как-то ладно, гладко возвращалось в прежнюю колею, со своими заботами, но привычную и знакомую до деталей, и мне казалось странным, что я все еще порой – на несколько минут или часов, посреди ночи, – вдруг начинала ощущать огромную пустоту, вакуум, в котором гигантскими ногами медленно-медленно ходит нечто воплощенное, тяжело придавливая мое сердце.
Примерно то же самое я когда-то испытывала ночами в детстве, после случая с монстром, и тогда, помню, это воплощенное связывала именно с ним – он в моем детском представлении вселился в меня и ждал, жаждал моего страха. Я глушила в себе этот страх, но он все равно просачивался сквозь оболочку пустоты, я пыталась цепляться разумом за звуки – за гудение холодильника, доносящееся из кухни, или подвывание ветра за окном, или далекий сигнал клаксона с улицы, – чтобы удержаться в этом мире, но часто никаких звуков не было, кроме оглушающей тишины вокруг. Я прислушивалась к ней и чувствовала, что она тоже прислушивается ко мне.
Теперь на ночной улице звуков намного больше, чем было в моем детстве, однако они мне не помогают, скользят мимо моего сознания, сливаясь друг с другом и растворяясь в пространстве.
Еще совсем недавно я могла бы позвонить Розе и услышать знакомое: «Приезжай!» Но все проходит, все меняется. Некому больше звонить. Мне остается только одно: ждать, когда мой внутренний компас укажет мне нужное направление, и смириться, если не укажет.
