Кирилл спал рядом, беззвучно и почти без движения, изредка вдруг глубоко вздыхая. Я плотнее придвигалась к нему, едва дыша от пустоты, разрастающейся во мне, но даже его живое тепло не могло смягчить этот стылый космический абсолют.
Потом приходило утро, с рассеянным серым светом из окна, с холодным сквозняком, выдувающим пузырь на занавеске, и все страхи исчезали, оставляя после себя лишь тянущий тоскливый отзвук в груди.
До отъезда Кирилла оставалась всего неделя, поэтому, когда брат сказал мне: «Поедем к Орловскому», я собиралась отказаться. Мы с Олли уже помирились, уже поговорили по телефону, высказали друг другу все – от
«Аня, я знаю, ты не хочешь ехать, – сказал брат, – но это наша семья, мы должны вкладываться и туда тоже».
Он был прав, но мне от осознания этого было не легче. Меня так завертел круговорот дел и проблем, беспрерывного общения, потока мрачных чувств в сопровождении все более частых тревожных звонков приближающейся апатии, что все, чего я хотела каждый день, – остаться, наконец, вдвоем с Кириллом, в мирном молчании или неспешных беседах. Одна мысль о том, что мне надо будет несколько часов провести в обществе пусть даже близких людей, приводила меня в отчаяние. Я просто больше не могла. Так я и сказала Кириллу: я просто больше не могу. Он понял, вздохнул, прижал меня к себе.
Вообще, я чувствовала, что он сам мысленно уже почти там, в своей экспедиции, – в лесу или в поле, на просторе, но в одиночестве, со всеми этими звездами, дождями, туманами, рассветами и закатами. «Если бы ты поехала со мной…» – как-то сказал он. Я промолчала. Я бы поехала с ним даже на край света, только если б у меня была еще одна жизнь, свободная от всего. А у меня есть только эта, где путь давно определен и сойти с него невозможно. Кирилл, разумеется, все понимал, поэтому продолжать не стал. Так и повисла между нами пауза, и вроде бы мы оба осознавали наше положение до нюансов (есть обязательства – и все на этом, о чем еще говорить?), а тем не менее неудобное, беспокоящее ощущение недосказанности, неловкости осталось. Потом были разговоры о будущем – нашем общем, о его переезде сюда («Я вольная птица, – улыбаясь, говорил он, – летаю где хочу, так что запросто перееду»), о том, что мы построим дом на хуторе деда Филиппа, а там тоже есть места, где можно отрешиться от насущного и созерцать рассветы и закаты, смотреть на звезды, слушать дождь и бродить в тумане. «Природа – вот идеальный мир». С этим я точно была согласна.
…Мы выехали около пяти, попали в пробку, но все же добрались до дома Орловского довольно быстро.
День был серый, светлый, тихий. Деревья в саду, давно растерявшие и летнюю зеленую пышность, и осеннюю многоцветность, и почти всю свою листву, уныло поникли ветвями в предчувствии близкой зимы.
Олли встретил нас у ворот, обнял меня, похлопал по спине Кирилла.
– Как закрутилось-завертелось, да? – лукаво поглядывая на нас, пророкотал он.
Я пожала плечами.
В гостиной на первом этаже за большим овальным столом, уставленным яствами из ресторана «Поваренок Мишенька», сидели Байер, тетя Полина, дядя Арик, Лена с мужем и дочкой Дашей – симпатичной веснушчатой девочкой с каштановыми волосами, забранными в высокий хвост.
Минут через десять после нас с Кириллом приехал Аким. Его болезненная остроугольность сгладилась, волосы отросли уже на полсантиметра. В целом он выглядел отлично. Он улыбнулся мне, а я ему. Долгий обоюдный взгляд – нам всегда было этого достаточно для краткого обмена мнениями. Я видела, он рад быть здесь и рад, что я тоже приехала.
– А где Лика? – спросила я его, когда выдался момент.
– В командировке, – лаконично ответил он. Я поняла, что эта тема еще открыта.
Теплый уютный свет люстры, в капельках и призмах которой мерцают малиновые, фиолетовые, изумрудные, желтые огоньки. Шаляпинский бас, негромко, сквозь потрескивание и шипение, льющийся из динамика проигрывателя. Огонь в камине.
Брат, как всегда, был прав вообще во всем: присутствие на этом вечере было необходимо. Я сейчас не только отдавала дань семье, но и немало получала взамен. Я расслабилась, успокоилась, очистилась – пусть даже на время, но зато полностью – от всякого рода мутных, тягостных, дремучих мыслей и чувств. Олли шутил и пел, дядя Арик рассказывал смешные истории, Кирилл вспоминал случаи из экспедиций, Байер – скупо, но образно, – из милицейской практики. И никто ни словом не упомянул об исчезновении Акима, никто ни о чем его не спросил.
