Стершийся и затвердевший ластик под названием «время» не мог удалить боль полностью и безвозвратно. Он лишь подчищал ее – неделя за неделей, по чуть-чуть, словно растушевывал по бумаге четкую линию, пачкая лист. Я проходила подобное не раз. И теперь знала точно: кузнечик совершил самоубийство, но не исчез из этого мира. Из тлена возродился скарабей. Мои крылья жестки, как пластинки из черепахового панциря.
Брат утянул меня в дела «Феникса», свалил гору разных дел, в том числе своих, на мои плечи, так что я день за днем с утра до вечера, без выходных, разбиралась в чужих проблемах, ездила по нашим домам, читала и подписывала документы, принимала визиторов и к ночи была уже совершенно без сил. Но только месяца через три я почувствовала, что меня отпустило. Теперь эту страницу можно было перевернуть. Скрученная пружина внутри меня щелкнула и распрямилась. Я вышла на очередную пробежку и вдруг вновь увидела мир вокруг – расцветавшее лето, утренний свет, небесный голубой простор.
И до и после развода Ян периодически пытался вызвать меня на разговор: писал, звонил, посылал цветы. Но во мне уже не было для него ничего, ни одного слова; я не отвечала ему просто потому, что мне нечего было ответить, а встречаться с ним я не хотела.
Постепенно письма и звонки становились все реже. Последнее письмо я получила год назад. В нем было только стихотворение, которое он скромно подписал «Я. М.».
Скучая, я пробежала взглядом две страницы текста, а потом вышла из своей электронной почты и забыла об этом послании. Но несколько строк – две первые и две последние – моя память почему-то сохранила, как сохраняет порой привязчивые попсовые мотивы.
Тогда я мельком подумала, что даже умный человек, не имея поэтического дара, не способен написать по-настоящему хорошее стихотворение. «В твоих бездонных глазах…»
А на последних строках я усмехнулась.
Да, Яник, мир и был другим. Он вообще постоянно меняется, этот мир. Внутри нас и снаружи. Когда-то я была в твоей жизни. Когда-то я была с тобой. Но ты предал меня под Северина Краевского. Ты подарил букет моих любимых альстромерий не мне. Ты перерисовал картину нашего будущего. Мое лицо на ней теперь скрыто под грубыми мазками твоей кисти. И ничего уже исправить нельзя.
Полночи я вспоминала тот визит брата семилетней давности, ворочалась в постели, мучаясь ясным осознанием того, что могу больше не увидеть его никогда. В эти часы надежда оставила меня. Где Аким? Где он? Воображение фабриковало и подкидывало картины разной степени кошмарности, одну за другой. На всех брат был или мертв, или полужив. И на всех его глаза были закрыты.
К рассвету я ненадолго уснула. Зыбкий поверхностный сон почти не принес облегчения. Я все еще чувствовала усталость – когда пила кофе, стоя у окна и глядя в серый утренний полумрак, когда бежала по проспекту, по переулкам, вдыхая свежий воздух, еще не наполненный запахом большого города – запахом газа и пыли, когда поднималась по лестнице на свой последний этаж.
Я отчетливо ощущала, как меня затягивает в водоворот апатии, туда, где я снова и снова осознаю́ безысходность всего и хочу остановиться, поменять замки и запереть двери, отключить мобильники, лечь на диван, закрыть глаза и не двигаться. Но на этот раз я не собиралась сдаваться. По крайней мере, не так просто.
В восемь я помахала рукой Вадиму, сумрачной горой застывшему в маловатом для него «BMW», и поехала по делам «Феникса». По дороге я почти без перерыва говорила по телефону – с дядей Ариком, настоятельно просившим меня сегодня зайти к нему, с потенциальным визитором, с комендантом общежития для бывших заключенных (они называли его «смотрящим»), с Байером о предстоящем нам судебном слушании.
Разобравшись с делами, я уже собралась вырулить на улицу, ведущую прямиком к «Фениксу», но тут снова позвонил комендант общежития, и мне пришлось развернуться и поехать на окраину города, в захолустный серый район, где восемь лет назад мы выкупили старое, но крепкое краснокирпичное двухэтажное здание и сделали там приют для неприкаянных.
В целом зэки жили довольно мирно. Казусы случались, но редко. Здесь правила были жестче, чем в других домах: живи и дай жить другим, не можешь – уходи. Обратно нарушителей никогда не пускали. Таково было решение Акима. Сейчас я ехала туда по смехотворному поводу: бывший вор Шестак (а здесь они все были бывшими, это тоже входило в условия проживания), отсутствовавший пару месяцев, хотел комнату с видом на улицу, а ему дали с видом во двор.
