Оба вида были убогими – унылая тупиковая улица с рядом старых приземистых домов, больше похожих на развалины, но тем не менее полностью заселенных (кроме одного, деревянного), чахлые пыльные деревья и кустарники, бетонная остановка, вся исписанная уродливыми граффити, разбитая асфальтированная дорога, которую, похоже, никогда не ремонтировали; и двор с помойкой, заросшей бурьяном канавой и ржавым остовом «Москвича», наполовину торчавшим из этой канавы и чем-то напоминавшим арт-объект. По ночам здесь бегала стая бродячих собак, иногда часами стоял лай и вой. Дворник-таджик к метле не прикасался, а в этом районе обычно просто прогуливался в длинном халате с разноцветными вертикальными полосами и в тюбетейке, заложив руки за спину, и на оскорбительные выкрики жильцов не реагировал, так что все вокруг было усеяно окурками, пустыми пачками из-под сигарет и печенья, бумажками и прочим мусором. В общем, антураж был удручающим.
«Бывшим» было сказано – все в ваших руках. Но никто за эти несколько лет и пальцем не пошевелил, чтобы что-то тут изменить. Они жили в своих комнатах, со временем как-то пристраиваясь в жизни, и потом тихо исчезали. С них никто не требовал отчета, документов – ничего.
Какая разница была для Шестака в видах из окна, я так и не поняла. Но к моменту моего приезда он уже перестал блажить и сейчас сидел, развалившись на скамейке в холле, одной рукой бдительно придерживая грязный брезентовый рюкзак, лежащий рядом, тяжело дышал открытым ртом, а специально вызванный врач медпункта Стрельников – молодой невысокий мужчина в роговых очках – измерял ему давление. Комендант Лаврухин стоял тут же, нервно пощипывал крошечные усики и ругался сквозь зубы.
– Анна Николавна, я в реале не понял, чего он прикопался к этому виду из окна! – с возмущенным возгласом бросился он ко мне.
Долговязый тощий Лаврухин, отсидевший небольшой срок за хулиганство, когда-то сам вызвался заведовать делами общежития, а последние полтора года числился комендантом официально.
– Я ему говорю: тебе тут, того-самого, пятизвездочный хотель, что ли? Дали десять метров – живи! Какой еще на хрен вид из окна?! Может, тебе еще море выкопать и пальму посадить?! – Он обернулся к Шестаку, закатившему глаза как бы в полуобмороке, и прошипел: – Сволота! Поганка!
Я постаралась сдержать улыбку. Сам же Лаврухин ввел в общежитии правило: не употреблять матерных слов; строго следил за этим и, будучи матерщинником со стажем, мучился более остальных, когда приходилось подыскивать для выражения эмоций подходящие ругательства.
– Сто сорок на девяносто, – громко сообщил всем присутствующим Стрельников и встал. – Не помрет. Анна Николаевна, здравствуйте. Можно я уже пойду? У дочки день рождения сегодня, а у меня еще подарок не куплен.
– Идите, конечно, Иван Алексеевич, – сказала я.
Стрельников поспешно удалился, а мы с Лаврухиным уставились на Шестака.
– Чем вам так вид на улицу приглянулся, Шестак? – поинтересовалась я.
– Простор люблю, – угрюмо ответил он, усаживаясь на скамейке поудобнее. Его короткие ноги едва доставали до пола.
– Какой же там простор? Мрак и разруха.
Шестак помолчал, глядя в пол, потом быстро взглянул на меня и проговорил:
– С той стороны видно, как почтальон идет. А со двора ни черта не видно.
– Он просто из вредности! – выпалил Лаврухин и погрозил Шестаку кулаком. – Семья выкинула, так он опять сюда приперся! Устроил, того-самого, концерт по заявкам! Хорошо еще белый день, в доме почти никого! А то люди наваляли бы тебе, горлопан!
Я жестом остановила его.
С минуту мы все молчали. Шестак смотрел в пол, я на Шестака, а Лаврухин на меня.
Толстый коротышка Шестак имел нездоровый вид: одутловатые бледные щеки были покрыты сеткой кровеносных сосудов, жидкие, тусклые, давно не стриженные грязные волосы свисали ниже ушей.
– Слушайте, Шестак… – сказала я. – Как вас? Валентин?
Шестак кивнул.
– Валентин, берите свои манатки и ступайте наверх. Сейчас Семен Григорьевич подойдет и заселит вас в комнату с видом на улицу.
– Анна Николавна! – обиженно воскликнул Лаврухин.
– Есть же пустая, Семен Григорьевич?
Шестак улыбнулся мне щербатым ртом, схватил рюкзак, вскочил со скамейки и потрусил к лестнице.
– Дак есть, но что ж потакать-то этим паразитам?!
– Не потакаем, а идем навстречу. Если он хочет сидеть у окна и ждать почтальона – пусть так и будет. Все, идите.
– Вы босс. Как скажете…
Лаврухин с разочарованным видом пошел следом за Шестаком.
Я не без труда открыла тяжелую скрипучую дверь и вышла на улицу.
Груды белых кудрявых облаков быстро плыли по высокому голубому небу, то открывая, то закрывая солнце – неяркое, спокойное.
Деревянная развалюха напротив таращилась на меня темными проемами окон с выбитыми стеклами.
– Анна Николавна! – окликнул меня Лаврухин откуда-то сверху.
Я подняла голову. Он махал рукой из окна второго этажа.
– Забыл сказать! Я тут, того-самого, в телике снялся!
– В криминальных новостях?
– Не-е! В обычных! Песню пою! «На-а-деж-да! Мой ком-пас земной!» – пропел он неожиданно приятным голосом. – Типа на пути исправления, то-сё!
– Когда покажут?
