Я посмотрела на Байера с недоумением. Зачем же тогда он говорит мне о нем?
Байер кашлянул в кулак.
– Если точнее, его сбила машина. Через полгода после этого происшествия в роддоме.
– Эдгар Максимович, что вы как балерина, ей-богу, танцуете вокруг с пируэтами? Выкладывайте все сразу и без пауз.
Он дернул щекой, бросил на меня острый взгляд.
– Так точно. Свидетели указали, что наезд на пешехода был совершен машиной марки «Жигули» белого цвета. Последняя цифра номера – 7.
– И?
– За неделю до этого ваш отец подал заявление об угоне такой машины…
Кроме квартиры дед Илларион оставил моему отцу – своему единственному сыну – белый автомобиль «Жигули». Я видела его на старых фотографиях в семейном альбоме. И помню номер: 23–17.
– Вы видите связь? – спросила я, сощурившись и в упор глядя на Байера.
– Вы тоже видите связь, Анна, – произнес он. Его голос, как и взгляд, смягчился. – «Жигули» вашего отца так и не нашли. Но справедливость стоит дороже машины, ведь так?
Я швырнула копию докладной на стол, резко встала.
– Нет, – сказала я, наставив на Байера указательный палец. – Нет никакой связи. Ни вы, ни кто-то другой не скажет, что мой отец был способен на месть. Тем более – такую месть. Только не он. Это был человек чести. Он пережил смерть Абдо с достоинством, несмотря на…
– Смерть кого?
– Неважно. Просто копайте дальше, Эдгар Максимович. Я уверена, что родственники Волзикова, если они у него вообще есть и до сих пор живы, не имеют отношения ко всем нашим безобразиям. Более того, они наверняка были счастливы, что он покинул этот мир, и благословляли белые «Жигули»…
– Анна…
– Копайте дальше!
Я вышла из кафе не оглядываясь. Гнев кипел во мне, бурлил, едва не выплескиваясь вне – в пространство, которое существовало вокруг меня, жило своей тихой размеренной жизнью.
Только не мой отец… Только не он.
Я села в машину и с минуту сидела, ломая руки. Почему-то пальцы казались онемевшими.
Отец был человеком серьезным, спокойным. Мне приходилось видеть, как он расстраивался, но чтобы сердился – нет. При этом я понимала, что некие грани его характера от меня ускользнули, ведь для того, чтобы сколотить капитал, который он оставил нам в наследство, недостаточно быть только умным и серьезным. Наверняка за пределами нашей семьи он мог быть жестким, требовательным и расчетливым. Но убийство? Этого не могло быть. Просто не могло.
«Надо ехать к Розе», – вдруг мелькнула мысль, и я уже взялась за ключ зажигания, но вовремя вспомнила, что Розы больше нет.
А кроме нее, никто не мог мне сейчас помочь.
Разговоры с ней, совсем не похожие на сеансы у психотерапевта, каждый раз высвечивали для меня что-то нужное и важное в моей жизни, что-то, за что я могла зацепиться и жить дальше.
Высокая – метр восемьдесят, статная, крепкая, с шапкой густых черных волос, с большими карими глазами, чистой смугловатой кожей и безупречными белыми крупными зубами, она казалась неуязвимой. Мощный якорь, способный удержать на месте колыхающееся на волнах любое судно, от лайнера до буксира.
Ей не нужно было размещать объявления типа «Роза Ковалик, психотерапевт, стаж 30 лет…». Люди знали о ней и так. Она обладала уникальным даром – теплотой. Вкупе с даром мгновенно считывать чужие эмоции это делало ее особенной; на профрынке, переполненном психологами и психотерапевтами, она выделялась как мейн-кун в коробке с дворовыми котятами.
Мне приходилось три или четыре раза присылать к ней своих визиторов. Никому из них она не отказала и ни с кого не взяла ни копейки, хотя сеансы у нее стоили несколько тысяч за час.
Поначалу меня возили к Розе родители. Потом я стала ездить к ней сама. Очень редко, только в случае крайней необходимости. Бывало, апатия затягивала меня в такие дебри, что все мои мысли, неважно, чего они касались, сводились к одному: «все равно». И это «все равно» со временем начинало угнетать. Я понимала, что это неправильно, но ничего не могла сделать. Я уже упустила момент, когда можно было очнуться, прийти в себя и двинуться дальше, я уже съехала с основного пути и попала в кювет, откуда без помощи мне не выбраться. Вот тогда я звонила Розе и спрашивала, когда она примет меня. «Сейчас», – обычно отвечала она. Я отправлялась к ней, чувствуя облегчение от одной мысли, что скоро вернусь на свою дорогу.
А последний раз она пришла ко мне сама…
В сумке ожил и запел мой смартфон «для своих». Тамраев.
У меня уже не выскакивало сердце из груди, когда я видела на экране телефона его фамилию. После той поездки в морг он звонил мне пару раз, приглашал в музей, в театр. Я вежливо отказывалась.
– Анна, здравствуйте. Прошу прощения, если отвлекаю, но дело важное.
Все, сердце тут же подпрыгнуло…
– Здравствуйте, Роман. Конечно, говорите.
– По телефону сложновато объяснить. Давайте встретимся.
– Есть новости?
– Новостей нет, но появились кое-какие идеи.
Мы договорились о встрече в половине восьмого вечера в кафе «Бури вестник».
