Я сомневалась, что Тамраеву действительно есть что сказать, и тем не менее волнение усилилось, мысли заметались – от инсинуаций Байера в адрес моего отца до вариантов идей Тамраева по поводу… Не знаю, по какому поводу. Надо было уточнить. Возможно, дело не стоило того, чтобы ехать на эту встречу.
Как же мне не хватает Розы… Именно сейчас.
Она притащилась ко мне в марте, задыхающаяся, исхудавшая, в серой фетровой шляпке, похожей на немецкую каску времен Первой мировой, совсем не в стиле прежней Розы, яркой и всегда элегантной. Села на диван. Внимательно посмотрела на меня потускневшими, но все еще выразительными карими глазами.
Прошло полтора месяца после исчезновения Акима. Меня штормило каждый день, я не могла сосредоточиться ни на чем, все мысли сразу возвращались к исходной точке – к вопросу: «Где мой брат?»
Я и сама думала о том, чтобы заехать к Розе, но меня останавливало одно обстоятельство: она уже лет пять вела упорную борьбу с раком, проходила курсы химиотерапии один за другим, консультировалась и лечилась у лучших онкологов города, дважды по месяцу провела в израильской клинике, пока наконец в январе двадцатого года не стало известно, что этот раунд был последним. Она проиграла. Ей оставалось жить всего ничего.
«Кофе покрепче?» – спросила я.
Роза всегда предпочитала черный как нефть, крепкий кофе.
«Давай, – проговорила она осипшим, но бодрым голосом, – и плесни туда коньячку. Есть у тебя коньяк?»
«Сейчас посмотрю…»
Коньяка у меня не оказалось, я позвонила Тамаре, попросила ее сходить в магазин, на что Тамара смущенно ответила, что ходить никуда не надо, коньяк у нее есть. Армянский марочный. Полбутылки.
«Тебя устроит армянский марочный?» – поинтересовалась я у Розы.
Она залихватски махнула рукой, что означало: «А-а… Наливай!» И я сказала Тамаре, чтобы она несла коньяк, и поскорее.
«Ань, и включи этого парня… Помнишь, я тебе говорила, что мне нравятся его песни? Ты еще ответила, что у тебя есть записи…»
«Брюса Спрингстина?»
«Тоже люблю, но на сей раз нет. Того, постарше. Как же его…»
Я поняла. И включила Леонарда Коэна.
За кофе с коньяком, под тихое звучание сипловатого коэновского голоса, мы говорили с ней последний раз.
«Неизвестность хуже всего – так почему-то считается. Но на самом деле неизвестность дает человеку самое важное – надежду. Пока ты не знаешь, что случилось с Акимом, ты в полном праве считать, что он жив».
«А ты? Роза, ты веришь, что он жив?»
«Мне трудно представить, что Акима нет. Он – мощный человек. Кристалл кварца. Плюс невероятный внутренний мир, способный, по-моему, вместить и охватить абсолютно все. Такого сметет только цунами. А где в наших пенатах цунами? У нас так… Волны, несильный шторм… Усиление северного ветра. Не более. Но… Это лишь самоуговаривание и самоутешение. Кто жив, тот смертен. Таков уж закон. Кроме того, в мире полно зла. А значит, нельзя исключить и самый мрачный вариант. И все же я верю. Да, я верю, что он жив. А ты, Аня, веришь?»
Я помедлила, но потом кивнула. Мой главный страх был как раз в том, что брата больше нет. И все же сквозь этот страх постоянно с боем прорывалась надежда…
«Вот и хорошо. – Роза слегка улыбнулась. – Однажды все прояснится. Я только хочу, чтобы ты была готова к любому исходу. Как же я боюсь оставить тебя одну, а придется…»
«Можешь не беспокоиться. Я не покончу с собой».
Она приложила руку к груди, сделала губы трубочкой и выдохнула, изображая облегчение.
«Роза, ты была у врача еще раз? Что он сказал?»
«Мы же виделись с тобой в январе. После этого я не сделала ни одного движения в сторону клиники. А зачем? Все предельно ясно. Скоро я – туда». – Она показала пальцем вверх.
«Можно попробовать еще…»
Она покачала головой:
«Я не сдалась. Я не сдалась, Аня. Я просто приняла факт: все. Со мной – все. Ты – другое дело. И пока я здесь, хочу убедиться, что с тобой все будет нормально».
«Все будет нормально».
«Хорошо… Знаешь, когда я ехала в такси, думала: какие слова найти для тебя… И вдруг поняла: а не надо искать. Мы ведь с тобой это проходили. Помнишь?»
«Феникс?»
«Точно. Мы обе были в какой-то странной эйфории, когда обсуждали все эти моменты. Если хочется умереть – валяй! Но умирай как Феникс. Умирай, чтобы возродиться вновь! Забавно и чуточку наивно… Но есть в этом все же некий полезный концепт».
«По крайней мере, тогда мне помогли эти хаотичные разговоры. Мысль переключилась с деструктивной на конструктивную. Новая жизнь – новая я. А в итоге получается парадокс Тесея. Я – уже не я? Или по-прежнему я?»
